Лекция Михаила Кожаринова посвящена тому, как общество меняется в период фазового перехода: через кризис прежних институтов, перестройку экономики и смену управленческих форм. Основной акцент сделан на сравнении исторических циклов, роли мировых центров, планирования, разделения труда и появления новых технологических укладов. Отдельно обсуждаются шансы разных стран на адаптацию к новому этапу и то, как из кризиса может возникнуть новая онтология производства и управления.
Здравствуйте, меня зовут Михаил. Сегодня будем вести с вами беседу: я буду рассказывать, останавливаться на каких-то кусках, при необходимости можно задавать вопросы, и потом двигаемся дальше, насколько сможем. Я не уверен, что мы пройдем всю презентацию: она длиннее, чем эти полтора часа, но сколько сможем, столько и уложим.
В принципе, сам доклад построен таким образом: я коротко расскажу, постараюсь быстро пройтись по фазовому переходу — так и названо: «Трансформация общества во время фазового перехода» — и по проблематике, которая сейчас сложилась конкретно вокруг него. Но это будет в коротком режиме, поскольку есть лекции в сети, их можно посмотреть.
Обычно, когда идет лекция, застываю на теме фазового перехода в образовании: мы это образование обсуждаем, обсуждаем, что же там происходит во время фазового перехода, и до всего остального обычно не добираемся. Поэтому эту лекцию я построил ровно наоборот: образование поставил куда-то в конец. Для того чтобы мы могли проговорить, какие другие стороны общественной жизни меняются, ведь эта трансформация меняет там просто все. На этом и сфокусируемся, с разных точек зрения на это будем смотреть.
Начнем просто с фазового перехода. Смотрите, слова «фазовый переход», «прорыв», «четвертая промышленная революция» или еще что-то — ожидание какого-то глобального изменения общества существует уже давно. Я это слышу по крайней мере лет с десяти, если не дольше. То есть когда начались в 90-е годы, конец 80-х — начало 90-х, мы, в общем-то, в этом тоже всем жили: вот сейчас будет прорыв, мы достигнем какой-то другой высоты, величины, общество сложится как-то более верно и так далее. И действительно, если мы посмотрим на примеры фазовых переходов разных исторических эпох, то 30 лет — это срок достаточно масштабный.
Почему именно 30 лет? Потому что 1989 год — это падение Берлинской стены, такое знаковое событие, от которого сейчас европейцы отсчитывают начало этой самой новейшей истории, в которой мы живем. Сейчас уже 2019 год, то есть мы прожили 30 лет — это факт. И за 30 лет, в принципе, страны делают колоссальные рывки, колоссальные рывки, и этому масса примеров. В нашей истории, например, петровская эпоха за 30 лет скакнула от одного уровня до другого, и трансформация общества была огромной. Это отразилось на всех показателях.
Потом был тоже глобальный рывок в эпоху до стабилизации, скажем так. Если мы будем сравнивать эти показатели, например по ВВП, на которые любят ориентироваться сейчас, там тоже все радостно выглядит. В современный момент в XX веке такие прыжки мы тоже знаем: Южная Корея, например, Сингапур — то есть 30 лет им хватило для того, чтобы опять же рвануть и достигнуть совершенно другого уровня жизни, развития общества, промышленности, по всем экономическим показателям, которые мы там смотрим, и не только экономическим.
Поэтому 30 лет, которые прошли, — это срок, после которого можно спросить: ну и что, куда мы пришли, и вообще прыгнули мы или нет? И ответ, если быть честным перед собой, такой: никуда мы особо не прыгнули. Да, какой-то рост есть, что-то там как бы изменилось, но такого глобального прихода в новое общество не получилось. О нем много говорили: постиндустриальное общество, когнитивное общество, информационное общество и так далее. Но, если оглянемся назад, все в общем-то так же. И повестка тоже: как 30 лет назад говорили про образование — про индивидуальные образовательные траектории, личностный подход и дальше по списку, — так же мы это сейчас все говорим. И также, как тогда говорили, что надо рвануть экономику, инновационная экономика, новые товары, рынок развивать, так и сейчас про это говорим, то же самое, слово в слово. Я уже не буду говорить про всякие проблемы с бюрократией, которые тогда обсуждались и сейчас, думаю, тоже все их видят. В общем-то никаких таких существенных глобальных изменений не произошло.
Когда мы говорим о такой ситуации, мы говорим о том, что общество уперлось в фазовый барьер. Есть понятие перехода, есть понятие барьера: мы попали в какой-то барьер и в него носом уткнулись. Давайте немножко рассмотрим эту ситуацию.
У нас есть эволюционное накопление каких-то предпосылок: более динамичная экономика, появляются гаджеты, новые орудия труда и так далее. Предпосылки какие-то назревают, безусловно, для перехода. С одной стороны, это так. Потом наступает момент X: нужен переход, чтобы он состоялся. Чтобы понять, откуда взялся барьер, надо более подробно эту ситуацию рассмотреть.
Когда мы подходим к этому моменту X, когда нужен переход, общество обычно разрывает все связи, которые у него были во всех сферах: смело, даже не только в образовании, но и в управлении, экономике, какие-то связи, которые были, все это разрушается достаточно глобально между собой. Если оглянуться на конец 80-х — начало 90-х, это очень хорошо видно.
Были порваны и экономические связи. Вот, допустим, хлопок: мы его брали, он шел в Иваново, а потом — бац — Узбекистан отделился и сказал: теперь мы хлопок будем продавать на мировом рынке. Сразу ивановские фабрики встали. И вот этот разрыв связи очень наглядно виден. Огромное количество производственных цепочек посыпались.
То же самое в управлении: у нас же роль партии, как известно, и та же система управления, с тем, что партия потеряла свое значение на тот момент, тоже посыпалась. А мы не стали приходить к чему-то другому, искать какие-то другие формы менеджмента или еще что-то. То есть изменилось управление, изменилась политическая сфера, связи стали разрываться у старого устройства общежития, которое было.
И дальше, в так сказать, последующем, должны были образоваться новые связи, которые бы обеспечили тот самый рывок, о котором мы говорим, который должен был состояться. И если эти связи устанавливаются, то рывок действительно происходит, и за 30 лет происходит глобальный скачок.
Например, предыдущий переход у нас — это переход из традиционного общества, в котором жило большинство населения, в индустриальное. Он тоже был тяжелый: там была гражданская война, революция и так далее. Но я обращу внимание на следующий факт: за одно поколение переход все-таки состоялся. То есть за эти 30 лет, несмотря на все то, что там было, переход состоялся. Сейчас прошло 30 лет, и перехода нет. Когда за 30 лет проходит поколение, а переход не состоялся, это значит, что связи, которые начали складываться, какие-то не те. И в этом причина того, что нет рывка.
Мы попадаем в ситуацию, когда старые связи разрушили, общество не может себя воспроизвести в том виде, в котором оно подошло к точке фазового перехода. Новые связи не сложились, которые бы обеспечили другой уровень развития. И в этой ситуации, когда старые связи разрушены, а новые не сложились, они обеспечивают такой тренд, такое направление, как догадайтесь сами: у нас начинается вектор на деградацию. Если посмотрите на свою схему, одна стрелка показывает на то, к чему мы шли, то есть на предпосылки, а другая направлена вниз и написано «деградация», потому что она тянет нас вниз, к такой ситуации.
Например, разрушили связи, перестала нормально работать система образования — мы не можем воспроизвести инженеров. У нас начинаются какие-то проблемы: то спутники, то ракеты падают, позор еще такой огромный, который мы испытываем в последние несколько десятилетий. Последние, да и до этого там как-то летало. То там Саяно-Шушенская ГЭС, то еще что-то случится, в принципе такие техногенные...
ни начинают нарастать вот это вот ситуация, когда мы попали в фазовый барьер, и мы попали в эту растяжку: с одной стороны, есть предпосылки и силы, которые нас тянут вверх, с другой стороны нарастает деградация объективно из-за того, что старые связи нарушены, но вы их не изменили. И этот вектор деградации все усиливается, усиливается, усиливается.
Такая ситуация исторически складывалась не один раз. Мы почему-то про это не знаем, наверное, потому что она советского испытания. Когда я помню, нам преподавали в советской школе, нам говорили: история не знает поступательного движения назад. Только вперед. Поэтому социализм как более прогрессивная форма, он, значит, необратим и так далее. Но наша жизнь показала, что, во-первых, обратим вполне себе, мы это видим, а во-вторых, сам разговор на тему о том, что не бывает вот этого движения как бы назад, можно поставить под сомнение, если приглядеться к историческим эпохам и к различным цивилизациям, которые пережили эту ситуацию.
Вот, например, индейцы майя. Их никакие конкистадоры не разрушали. Они разрушились сами. Когда они пошли к майя, то там уже были джунгли, которые эти все города майя уже заполонили. Индейцы майя есть до сих пор, с ними можно поговорить, съездить. Вот недавно, уже давно, когда у них этот был «конец света», всех этих майя очень интересовали, все туда ездили, можно было с ними побеседовать. Но видно, что вот эта культура, вот этот городской уклад, который они когда-то имели, уже не тот. Они уже ближе к такому состоянию, которое современному городскому укладу не близко, как бы, в принципе. То же самое можно сказать про Ангкор-Ват в Камбодже, в Таиланде и так далее. Сейчас мы там смотрим все эти исторические храмы, которые там представлены. Но их нашли французы в XIX веке в таком же заросшем джунглями состоянии.
Это тоже, как бы, известно. Есть пример Древнего Рима, но он более-менее всем известен. Там тоже была такая же ситуация: фазовый барьер не пройден, и мы вступаем в полосу темных веков, и идет массовый откат назад. И он выражается во всем, в том числе и в сокращении численности городов, и, в частности, из-за вот этих инженерных проблем, о которых я говорю: потому что начали разрушаться акведуки, их некому восстанавливать, скажем так, инженерный состав не подготовлен, воды поступают меньше в города, они становятся меньше, меньше, меньше. И все.
Типично эпоху Возрождения я люблю рассказывать: все картины Возрождения. Ну, ненавидели. И там очень часто такая картинка, когда стоят какие-то колонны, уже античные, как у нас в Херсонесе и так далее, разрушенные, значит, какие-то пастушки с речками вокруг пасут. Вот наглядный пример: развита эта цивилизация, вот она во что превратилась. Вот у нас, так сказать, проблема фазового барьера — она в этом смысле достаточно как бы союзна.
Если мы дальше увеличиваем зум и смотрим более подробно на этот фазовый барьер, историки говорят, что вопрос, который решается, — прошла ли страна или цивилизация фазовый барьер — это примерно 70 лет, 70–90 лет. То есть для Рима эта эпоха, так называемая домината, примерно столько и шла до нашествия варваров всяких готов и так далее. Была какая-то попытка, да, другого пути, и она активно осуществлялась, все это знают. Историки там около этого развивались, пока солдатских императоров дошло и прочее, прочее, прочее.
Семьдесят лет — это примерно два поколения или три поколения, в зависимости от того, сколько мы считаем поколение живет. Если мы считаем 25 лет, то это два-три поколения; если мы считаем, что поменьше поколение живет, то там чуть побольше. Обычно вот эта попытка фазового перехода именно поколением и осуществляется.
Мы можем сказать, что в 90-х годах нашего столетия возникло поколение, которое попыталось совершить этот переход. Это поколение сейчас объективно уходит. Я не знаю, чем вам рассказывал Чубайс, кто ходил, но он был яркий представитель такого поколения. Можно на него посмотреть, что он там говорил и так далее, потому что архитекторы тех реформ, которые были, они среди нас. Мы можем их еще наблюдать, с ними говорить и тому подобное. Но иногда с ними говорить тяжело и сложно, потому что люди вложили всю жизнь в свое какое-то представление, идею. А мы видим: прошел 30 лет, рывка нет.
И в принципе мы имеем право сказать: как же людям тяжело признать, что что-то не так. Потому что всю жизнь положили, а потом надо расписаться, что всю жизнь что-то я изучал не то. Поэтому пересмотр основания сейчас вот этого рывка идет очень туго, потому что элита до сих пор представлена во многом этими поколениями, этими людьми, которые осуществляли попытку фазового перехода, который захлебнулся.
Если рассматривать, из-за чего обычно не происходит вот этот фазовый переход, о котором я говорю, и случается фазовый барьер, то есть основание полагать, что для этого хода должна быть выбрана верная онтология. То есть есть группа понятий, вокруг которых мы и осуществляем вот этот переход, то есть новые связи, которые мы создаем, мы создаем в рамках этой онтологии, которая как бы вот, вторая онтология, и мы знаем, о чем идет разговор: невидимая рука рынка, конкуренция, конец истории — всем слова знакомые, надеюсь. Там Фукуяма, помните, глобализация, постиндустриальный мир. То есть в этих словах, в этой онтологической картине, скажем так, и осуществлялась вот эта попытка фазового перехода.
Сейчас потихонечку появляется новая онтология. Возможно, вы на это не обращаете внимания: то есть идет разговор про кооперацию, организмы, личность, про сетевые организации, swarm-мышление, форсайт, экосистемы и так далее. То есть, в принципе, рождается новая онтология. И вот мы посмотрим, что как бы будет. Сейчас фактически приходят новые поколения, и это даже видно по обновлению того корпуса, который осуществляется, который как бы идет. И вот эта новая онтологическая картина примерно вырисовывается, которая как бы есть: первое поколение уже уходит, второе как бы появляется.
Я думаю, что у нас есть примерно шесть-семь лет, когда эта онтологическая картина устоится, вот она устоится, в рамках которой будет осуществляться переход, и новое поколение начнет раскручивать свою попытку. Если снова онтология будет выбрана неверно и снова связи будут строиться не так, то, скорее всего, и следующая вторая попытка также завалится, как и первая.
Что произойдет в этом случае? Вектор деградации еще больше усилится, предпосылки будут все более размыты, и будет еще более сложная ситуация. Историки смотрят на эти ситуации — там действительно все непросто, там раскол экономического поля начинается, я не буду сейчас в это лезть подробнее. Потом будут еще, возможно, третья, четвертая, пятая попытки, в зависимости от того, как мы поколения считаем, но не больше. Я склонен считать — да и все — что ведь и первая уже там 30 лет была.
И вот у нас вот эта тревожащая ситуация. Поэтому сейчас во многом очень много чего решается в ближайшие пять-шесть лет: на какой онтологии мы сейчас будем строить новые связи, которые обеспечат этот переход. Очень легко опять ошибиться, что-то начать делать не так.
И вот когда мы эту тему обсуждаем, многие спрашивают: как мы вслепую идем, как мы отбираем ту самую нужную онтологию, нужные связи и вообще понимаем, что как бы происходит, что-то увидеть можно? Если мы приглядимся к нашему обществу более внимательно, то вот эти как бы ростки, что собственно вызревает и в какую сторону, заметить можем. И, опираясь на этот опыт, с одной стороны, на опыт ошибок, который был совершён в последние 30 лет, с другой стороны, если внимательно смотрим на то, что вырастает, вот это новое, которое идет, можно сделать какие-то выводы о более правильной онтологической сборке, которую необходимо осуществить. И на базе…
кие формы в разных сферах жизни можно развитием. Вот эта общая часть, а дальше мы пойдем просто разбирать: корпорации, сферу обмена, сферу управления — понятно. Итак, по разным сферам жизни пройдемся, вплоть до общежития городов, если успеем до нее дойти. Попробуем увидеть, какие там тренды и какие ростки там появляются, и попробовать оценить ошибки, если в этих сферах уже пробовали что-то сделать, но что-то получается, что-то нет. Сколько успеем разобрать — разберем. Поэтому я первую часть заканчиваю, дальше хочу просто разбирать по этой первой части.
Какие-то есть вопросы? Нет — поехали дальше.
Есть по поводу японской модели. Давайте так: смотрите, когда в прологе всю эту ситуацию разбирают, они говорят следующее: к этому фазовому барьеру подошли не только мы. Они говорят, что подошли группы развитых стран, которые вышли на состояние фазы и уперлись в этот так называемый фазовый барьер. К ним относят Америку, Европу, нас, включая Украину, Северный Казахстан — в этом смысле это рассматривается как один регион, который более-менее одновременно подошел к барьеру. И Японию, отвечая на ваш вопрос, тоже относят. Все остальные страны — Китай, Иран, Турция — пока считаются находящимися в постоянной фазе: у них нормальное такое конвейерное общество, там китайцы пока спокойно работают на конвейере, особо не возмущаются, и пока там все как бы нормально. Но у них урбанизация только-только, буквально десять лет назад они уже преодолели 50 процентов населения.
С японцами не такая ситуация. Вот эти четыре региона, которые подошли к барьеру, поэтому считается — все исследователи это признают — что ни один из них фазовый барьер не преодолел, в том числе Япония. Там своих проблем нарастает. У каждого, вероятно, есть свои тормоза и заусенцы, которые не позволяют им прыгнуть, и это зависит от культурно-исторической ситуации, которая есть. Но сейчас такого региона, такой страны, которая шагнула бы, нет. И если бы он появился, это, наверное, проблему бы разрешило: все бы сейчас быстро модернизировались по этому образцу, и человечество само бы этот барьер прошло.
Но когда мы смотрим внимательно, видим, что у всех там проблемы. У Америки своя группа проблем, хотя им проще, поскольку они печатают деньги и могут заливать свои проблемы этими деньгами. Но тем не менее оттуда вылезают все эти Трампы — они появились не просто так, и раскол общества там наблюдается не меньше, чем у нас, по этой линии «за Трампа — против Трампа» и так далее. У Японии близкая ситуация: там есть традиционалисты, которые держатся за традиционную культуру, на этом много в Японии построено, и есть сверхсовременный тренд молодежи — тоже очень свой раскол намечается. Но и по экономическим показателям можно смотреть, и по другим показателям можно смотреть — в принципе, ситуация там меняется, если брать Японию.
Поехали дальше. Я думаю, дальше. Или еще есть вопрос?
— Спасибо. Вы говорите, что Китай не преодолел фазовый барьер. Ну, окей, согласимся с союзными исследователями. Но не значит ли это, что он как раз скорее способен этот барьер преодолеть за счет того, что циклы сейчас ускоряются, развитие идет быстрее? И мы видим как раз наоборот: то, что требовало для других стран 30 лет, у Китая проходит за 5. И сейчас они уже реализуют концепцию социального капитала, зеленых городов. Я говорю о чем: Европа об этом говорила еще только...
Хорошо, смотрите, какая ситуация. Есть страны, так скажем, в принципе фазы очень часто входят эшелонами. Если даже такое понятие эшелонов есть: есть страны, которые вошли первым эшелоном в капитализм, мы их знаем — Англия и так далее, Франция и так далее. Есть страны так называемого второго эшелона, которые входят вот тоже в то же самое.
Сейчас мы ту же картину наблюдаем: есть первый эшелон, который подошел раньше — я уже перечислил: Америка, Европа, мы, Япония — и страны, которые идут вслед за нами: Китай и Иран к ним относятся. То есть уже понятно, что через десять лет или двадцать лет они тоже, наверное, подойдут к этому барьеру и простроят эту ситуацию. Если за это время никто из стран первого эшелона так и не преодолеет фазовый барьер, деградация там будет нарастать, проблемы будут нарастать. Да, вы правы: эти страны получат историческую возможность стать историческими лидерами и попробовать преодолеть этот фазовый барьер, в том числе Китай получает этот шанс.
Насколько он его реализует — опираясь на то, что вы говорите, — это, опять же, вопрос. И сами китайцы, с которыми можно поговорить, крайне странно не приезжают на спад. Разговоров было не очень много, внимательно смотреть за тем, что у нас происходит, за нашим опытом, по многим причинам. Хотят потому, что у них коммунистическая партия у власти, они там тоже не хотят, чтобы что-то такое случилось, по многим причинам. Но они очень внимательно анализируют вот этот опыт, который у нас, чтобы, так сказать, не наступить на те же грабли в следующий раз. И выводы они делают. И в этом смысле запускают модели экономические, другие, чем у нас. Это хорошо видно. И развивают те тренды, о которых только-только упомянули.
Поэтому шансы на то, что у них получится, у них в принципе тоже есть. Но я бы пока все-таки сосредоточился на нас: насколько у нас шансы есть — они все-таки еще тоже не спущены в унитаз, с моей точки зрения. Хотя я встречаю все больше и больше людей, включая Сергея Переслегина, с которым успеем, которые уже говорят, что все, новое средневековье уже не за горами, надо там отстраиваться и такие делать структуры, которые будут сохранять и так далее. Примерно такая картинка наблюдается.
Поэтому давайте сосредоточимся на нас. Сейчас мы посмотрим, какие тренды есть у нас, — нормально, еще есть возможность какую-то попытку совершить фазу перехода, если мы сделаем.
Еще вопрос или могу дальше двигаться? Давайте дальше.
Вот пытаюсь я нажать... так, стоп. Давайте начнем с управления сначала.
Управление нам... значит, я уже сказал, что когда связи разрушаются, они разрушаются во всех сферах жизни: в управлении, в образовании — во всех. И новые связи собираются тоже тоже. Поэтому первое, что надо посмотреть, — это управление, поскольку от управления у нас зависит фазовый переход и вообще все.
Была команда, министерства, активная система, была принята так называемая директивная система управления. Есть такой хороший философ Зиновьев — не знаю, знаете ли вы его или нет, — который написал книжку «Homo sovieticus», своего ему плохую, до того как он эмигрировал, а потом он вернулся назад в Россию. Значит, он работал в институте управления. И когда он вернулся назад, его не очень восприняли, хотя он вроде бы был такой вернувшийся эмигрант, и наоборот как бы с яростной критикой обрушился на ту форму, которая осуществляла...
И посыл у него был такой: я там критиковал Советский Союз по многим положениям, но то, что сейчас делается, тоже не лучший вариант, и куда он идет — тоже вопрос. Поэтому его немножко сделали такой белой вороной, его не приняли как бы вот этот бомонд, скажем так, политический, который есть. Но он читал лекции, например, у Маска, и там они читали с регулярным биллингом, и можно было втайне задавать вопросы. И на одной из этих лекций я ему задал вопрос: как он считает, в чем главная причина, почему Советский Союз рухнул?
Вот он говорит: я считаю, что дело в управлении. Он ответил мне огромным примером. Когда они работали в институте управления в 60-х годах и они считали, как меняется общество, то увидели следующую вещь: где-то в 50-х годах, еще в 50-х, 40-х, достаточно было нескольких десятков центров принятия решений, которые принимают решения, а остальные исполняют. Ну, посылаются директивы, инструкции, и они все, все остальные, как бы исполняют. И в принципе эта система управления...
ления справлялась с той сложностью задач, которая уже к шестидесятым годам, по его словам, была такова, что сложность вопросов и систем, с которыми они сталкивались, в результате того, что общество усложнилось, началась научно-техническая революция, оказалась такой, что справляться уже не получалось. Эти несколько десятков центров уже не могли это осилить.
И он тогда сказал, что центров принятия решений должно стать на порядок больше. Это были 60-е, потом 70-е, 80-е, 90-е годы. Можно себе представить, что, скорее всего, дальше это только увеличивалось. И в принципе необходимость появилась уже в несколько порядков выше числа этих центров принятия решений, которое, как бы, есть.
Переход к рынку, смена модели управления, связан с этим. Потому что система, когда несколько центров принимают решение, а остальные выполняют, как бы устояла, потому что сигнал, когда он доходит сверху донизу, потом снизу доходит до верха, потом снова сверху идет вниз, пока он туда-сюда ходит, ситуация на местах меняется. И тот сигнал, который приходит: «делайте так», оказывается неадекватным. Низы смотрят: какой приказ пришел, о чем они вообще, общей ситуации там не понимают и так далее. Вот этот разрыв сказывается все больше и больше.
Заметим, что в этом случае приход к рынку логичен, потому что ситуация у экономистов, которые спорили, сводилась к тому, что рынок — это тысячи предпринимателей. Каждый предприниматель имеет такую особенность, что он сам понимает, оценивает и принимает решение. Если тысячи предпринимателей, есть тысячи центров принятия решений — ситуация должна была бы как бы развалиться. И поэтому пошла идея перехода к рынку: свободная рука рынка, свободные действия предпринимателей. Давайте планирование, которое было, активное, директивное, отменим.
В общем-то, это двинули, отменили, и до сих пор там честно придерживаются такой позиции, что не надо рынок всюду, и так далее. Но что произошло дальше? Дальше вдруг стало понятно, что производство начинает деградировать. Выяснилось, что все высокотехнологичное производство построено на долгосрочных циклах. То есть если мы разрабатываем самолетный мотор, то пока мы его спроектируем, пока испытаем, пока введем в серию и так далее, пройдет десятилетие и больше. И не планировать на этот срок просто нельзя. Мы вынуждены планировать, иначе все это будет.
Если же мы начинаем только реагировать на сегодняшний день или на ближайшую перспективу, на пять лет, то у нас это высокотехнологичное производство тоже начинает деградировать. Высокотехнологичное производство становится сначала просто технологичным, потом технологичное — просто производством, и мы теряем высокотехнологичные позиции, что во многом и случилось.
Отсюда делается вывод: давайте сделаем так, чтобы на самом деле планирование было нужно. То есть идея того, что планирование не надо, оказалась непродуктивной. Планирование нужно, но не директивное, которое было до этого. Должна была возникнуть какая-то другая форма планирования, при которой планировать могут независимые акторы, которые друг от друга независимы и не могут друг другу приказать, что надо делать.
И в ответ на это идет поиск нового планирования на основе управления, например, форсайт. И здесь много чего можно услышать, потому что форсайт, когда появлялся, я помню, как мы это все обсуждали, он зарождался у нас не как технология прогностики, когда мы рисуем вот эти тренды и всё, а как технология управления и планирования, при которой могут планировать независимо акторы, взаимодействующие друг с другом.
Вот новый поиск. Я хочу сказать, что мы нарвались на проблему с управлением, попробовали решение, которое было в 90-х и в начале 2000-х, и сейчас идет поиск другого решения системы управления, которая бы была. И ее надо дальше развивать, потому что пока что мы находимся в фазе прогнозирования, но остальные этапы по форсайту тоже делаются. Потом есть и другие этапы, например проецирование на область.
Мы нарисовали тренды и можем посмотреть: хорошо, вот эти тренды, как они отразятся на законодательной сфере, как они поменяют, или как эти тренды отразятся, например, на каком-то регионе — не знаю, Пермском или на Дальнем Востоке, и так далее. То есть или на образовательной сфере. То есть такой элемент проецирования.
Потом в проецировании часто выделяют противоположно направленные тренды, их расписывают в растяжке, которая как бы есть на них, выбирают, допустим, тот или иной более главный, рисуют так называемые граничные сценарии, есть дальнейшие процедуры с этим работать. Для того чтобы в конечном итоге выйти к проектированию, и чтобы эти игроки, которые сели это все как бы формировать, договорились по поводу того, как они будут действовать. Я подчеркну: никто никому приказать не может. Они могут только сформировать общую картину и начать в ней достаточно согласованно действовать для того, чтобы изменить ситуацию в ту или другую сторону. И вот эти изменения они немножко прорастают, их видно, просто технически видно, как это происходит, и так далее. Можно предположить, что, возможно, стоит двигаться в этом направлении.
Теперь следующий — корпорации. Давайте с ними посмотрим, что происходит. Для того чтобы понять, что с ними происходит, давайте ненадолго убежим в начало XX века, когда осуществлялся тот предыдущий фазовый переход. Тогда, получается, тоже рождались корпорации, рождались по определенной цепочке. Сначала появлялись картели.
Это те, кто согласовывал цены, зонировали, кто где продает: мы продаем вот здесь, вы сюда не лезете, мы к вам не лезем и держим такую-то цену. Классический картельный сговор. Для картелей чтобы существенно, потом идет следующая ступень — синдикат. Это когда мы уже выделяем какое-то подразделение, которому скидываем все, что мы произвели, и это подразделение занимается сбытом для всех.
У синдиката сбытовая контора общая: производим мы каждый по-своему, а синдикат уже какую-то общую политику ведет по отношению к сбыту. Он имеет возможность где-то понижать цены в регионах, разорять своих противников, конкурентов, которые у них есть, где-то завышать, где он пользуется монопольным положением, и за счет этого балансировать и сам синдикат успешно вытесняет все остальное.
Потом начались экономические кризисы, и у нас появился трест, потому что когда идет экономический кризис, надо сокращать производство, а синдикат не может договориться, каким заводом стать. Если все встают по немножко, начинают меньше выпускать, то все не очень-то прибыльны. Проще остановить один завод, а какой — никто не хочет. Поэтому появляется идея акций: они скидывают уже производства в общий котел, каждый выплачивает по акциям, и этот трест дальше идет.
И дальше появляется концерн, который выглядит в виде вертикального объединения, когда от, не знаю, добычи нефти до бензоколонки у нас все как бы, включая банки, это все как бы наше, и мы на каждой цепочке контролируем эту степень дохода, которая как бы обеспечивает. И вот эта цепочка была видна, и был виден основной тренд — тренд на централизацию. То есть картель менее централизован, чем синдикат, синдикат менее, чем трест, трест менее, чем концерн.
Поэтому когда большевики делали вывод по поводу того, что надо делать всеобщее такое планирование, они так и называли: у нас страна как большая фабрика. То есть мы сейчас как бы обеспечим вот это централизованное планирование, и все будет хорошо. Вот и вот эти все формы появились, они там как-то жили. В Советском Союзе у нас такое всеобщее планирование сделали, а на Западе такого не было, но там все формы вполне себе с директивным управлением, достаточно централизованные, там все в этом смысле тоже так же.
Рассмотрим конец XX века и переход к XXI веку. Мы видим, что появляются уже другие корпорации, которые выглядят по-другому. Например, холдинги. Холдинг — это в некотором смысле крыша для многих направлений бизнеса, разных, которые берут на себя какую-то определённую функцию: защиту прав, авторского права, инфраструктурные решения, донесение маркетинговой политики, управление общими вопросами. Но при этом бизнесы, которые входят в холдинг, достаточно независимы друг от друга, менее централизованы. В этом смысле идёт процесс делегирования вниз каких-то полномочий.
Дальше чаще появляются франшизы. Надеюсь, все знают, что это такое, на примере «Макдональдса». Типичная франшиза: есть какая-то технология с одной стороны — например, ресторанная технология — и она приглашает других предпринимателей: давайте вместе объединимся и сделаем такую сетку. Франшиза действует так: она продаёт франшизу, то есть сама несёт технологическую цепочку, как это надо строить, и за этим следит. Но место, где это будет, предприниматель выбирает сам, строит сам этот «Макдональдс» и так далее. Потом они вместе делят доход в определённом проценте, который как бы есть. Здесь мы уже видим некое взаимодействие со свободными партнёрами.
Следующее по цепочке — появляется MLM, линейный маркетинг. Это тоже достаточно крупные компании. Например, внутренний маркетинг в области косметики. Главная компания производит косметику, приглашает женщин, которые будут продавать, торговать. То есть вокруг неё тоже появляется сетка партнёров, и эти партнёры вместе с ней договариваются о каких-то правилах игры: как будет начисляться прибыль и прочее. По сути, прибыль делят между собой в какой-то пропорции.
Или последний пример — Apple, которая приглашает к сотрудничеству множество программистов: пишите свои программы, кладите к нам в App Store. Эти программы мы донесём до потребителей, которые как бы есть, и вы начнёте зарабатывать, а нам отдадите 30 процентов или сколько там есть. Опять же, мы договоримся о неких правилах игры, как мы делим.
Обращаем внимание: во всех этих случаях идёт тренд на то, что программисты — это не сотрудники Apple, а независимые предприниматели, которые выложили свою программу. И женщины, которые в MLM торгуют, — это тоже не сотрудники компании. Им никто не платит зарплату: они зарабатывают то, что продадут, и как они там поделят всё это между собой.
То есть у нас здесь сильное отличие. Мы имеем, по сути, разные модели партнёрства и кооперации, строящиеся вокруг этих разных моделей. Может быть модель такая, когда мы производство отдали на аутсорсинг, а программисты пишут, а мы взяли на себя доставку потребителю. А может быть наоборот, как в случае с MLM, когда производство взяла на себя корпорация, а на аутсорсинг отдали работу с потребителем непосредственно на местах. Модели могут быть разные, но суть уловить можно: она в отношениях кооперации, партнёрства, а не только централизации, как было раньше.
Если мы это для себя отмечаем, то можем сделать вывод, что, возможно, следующие корпорации, которые будут появляться, — это будут другие модели партнёрств. И мы это дальше видим. В общем, принцип понятен: в чём должно меняться управление внутри корпорации, на что надо ставить. И, по сути, это уже достаточно появилось.
Теперь давайте посмотрим, что происходит с человеком. Человек, который вошёл в это партнёрство, — что с ним произошло? Есть такое понятие, как отчуждение. Вообще, сначала начнём с этого. Отчуждение применяют к экономике, к труду. Чтобы объяснить на пальцах, что такое отчуждение труда: это когда не вы решаете, как процедурно организовать трудовой процесс. То есть когда приходить на работу, когда уходить с работы, какой объём вы когда делать — не вы решаете, а кто-то за вас это определил. Если вы на это никак не влияете, то у вас достаточно большое отчуждение от этого процесса.
Есть ещё понятие отчуждения продукта труда. Это когда не вы решаете, кому пойдёт продукт, который вы сделали. Вы что-то произвели, а потом, допустим, мы решили это продать кому-то, кто кого-то бомбит, и вы приходите возмущаетесь: «Мы не хотим, чтобы туда снаряды продавались». А вам говорят: «Нет, вам зарплату заплатили, вы своё получили, это вообще не вы решаете, кому там продаём и так далее». Вот это и есть отчуждение от продукта труда.
Заметим, что у MLM, который мы рассмотрели, нет этих двух отчуждений. Он сам для себя определяет график работы, когда он пойдёт и как будет продавать и так далее. Отчуждение снижено. Так же и у программиста, который пишет программу: он не находится на работе, куда он должен ходить в офис, он сам для себя определяет этот график. Отчуждение снижено. И точно так же по вопросу продажи продукта труда: тот, кто продаёт косметику, хочет — этому продал, не понравился — не продал, сказал: «Не хочу с ним иметь дело», — и не идёт к нему. То есть вопрос отчуждения от продукта труда тоже снижен.
Есть ещё отчуждение результатов труда. Результатом считается та самая зарплата, которую человек получает. В одних случаях вы можете влиять, вместе обсуждать, кому что заплатить, в других — нет. Когда опять же не вы решаете, кому что заплатить, и никак на это повлиять не можете, это и есть отчуждение вот этого уровня.
Так вот, в той фазе, в которой мы раньше жили, отчуждение труда было очень высоким. Поэтому мы часто говорим о винтиках: что мы там работаем, ничего не решаем и так далее. Во всех формах, которые мы сейчас рассматривали, отчуждение труда, в принципе, снижается. Это можно выделить как некую закономерность: общество трансформируется таким образом, что люди предпочитают, или по крайней мере ситуация сдвигается в эту сторону, работать в тех местах, где отчуждение труда меньше. И, наверное, эти изменения будут идти именно туда, в эту сторону.
Теперь о механистичности и органичности. Это немножко о том, как устроен подход. Механистичный подход — это как раз то, о чём мы только что говорили: когда у вас организовали работу по принципу функционирования, где вы являетесь определённым винтиком. В Советском Союзе называли винтиком, в капитализме — товаром: вас купили, и вы работаете, куда вас поставили. В любом случае это некое обезличивание и превращение вас в функцию. Вы эту функцию выполняете, а то, как вы как личность думаете, никого не волнует. Это превращение нас в определённые механизмы.
Семантика, которая у нас всплывает и которую мы даже в языке сильно не замечаем, тоже очень часто из механики, из электричества, из физики. Мы говорим, например: «идёт сопротивление аудитории» или «есть инерция», «все сидят такие сонные». Или: «С кем-то я говорю и прям ощущаю резонанс», то есть человек меня понимает и так далее.
Вот эти слова — там какие-нибудь «напряжение», «сопротивление», «нейрон» и так далее — в общем, из мира физики, где это как бы есть. А сейчас мы начинаем на острове обсуждать какие-то группы, у нас там немножко другой язык: «адаптация», «эволюция», давайте какие-то там среды обитания рассмотрим наши, какая у нас здесь, и так далее. И видно, что это немножко из другой оперы: там ближе к физике, здесь ближе к биологии.
То есть отсюда идет противопоставление механистичного подхода и организмического подхода. А почему вообще вся эта история вылезла? Потому что мы вспоминаем первую часть, где говорил про управление: о том, что управление старого типа уперлось в уровень сложности, который оно было способно обрабатывать. И мы вдруг сталкиваемся с ситуацией, что какие-то уровни сложности берутся в рамках механистичной парадигмы, а какие-то уровни сложности механистичной парадигмой не берутся. И тогда вдруг оказывается, что эти вопросы можно решить в организмической парадигме.
Чтобы было понятно, например, может быть, кто-то из вас наблюдал, как у нас компьютер сражался с гроссмейстером. На протяжении нескольких лет писалась программа — какой-нибудь умный алгоритм, который должен был выиграть у гроссмейстера. Его писали, гроссмейстер выигрывал, его переписывали. В конце концов от этого устали и сказали: давайте мы допишем такой алгоритм не самый умный, который будет самообучаться, эволюционировать. И вот написали такой алгоритм, он сам обучается — мы это сейчас называем нейросеткой, избегая пафоса. И вот эта нейросетка — хоп! — и выигрывает у гроссмейстера. Потом то же самое получилось с го: видели? И снова такая же ситуация.
Был другой пример: играют в го, пишут алгоритм — проигрывает, пишут такой же алгоритм — проигрывает, пишут нейросетку, которая умеет самообучаться, — выигрывает. И последний такой заключающий пример, который я люблю перепечатывать: когда у нас появились переводчики, хорошие. Раньше были переводчики такие, помните, над ними смеялись, как они там переводят, потому что переводы были ужасно корявые. И вдруг рывком — хоп! — отличный перевод. И любознательные люди полезли разбираться, что произошло, и увидели все ту же самую картину: раньше писали алгоритмы для переводов, они не очень хорошо переводили; написали нейросетку, она стала учиться, как лучше переводить, и в какой-то момент — хлоп — шатает, и ее тут же ввели в дело, загрузили в компьютер, и мы увидели этот рывок, качественный скачок, который произошел.
И эта общая ситуация имела продолжение. Когда эти переводчики стали хорошо переводить, туда запустили математиков разобраться, как же они это так классно делают. И вот математики положили там все и не смогли понять, какие матрицы созданы и вообще как следствие — что это такое. И тут началась истерика. Может быть, кто-то и уловил: Билл Гейтс вышел, начался такой искусственный интеллект, такое говорили, что это ужасно, там Маск вышел — такая истерика была. Потом эта истерика улеглась, у нас правительство все взяло курс на развитие искусственного интеллекта, объявив, что кто сделает искусственный интеллект, тот победит на следующем этапе. И мы это все сейчас расхлебываем, все эти разговоры про ИИ и так далее. Вот откуда вылезла эта история.
Но сейчас эту историю не будем щупать в политическом отношении — мы с Димой философские обобщения, так называемые философские обобщения, на какое? На то, что когда мы сталкивались с задачей определенного уровня сложности в механистичной парадигме, она не решалась. Когда эти алгоритмы писали, а когда мы стали с организмическими объектами работать, то есть применили инструменты, которые обладают свойствами живого и могут обучаться, эволюционировать и так далее, задача решилась. И в одном случае, и в другом, стало понятно.
И из этого можно сделать определенный вывод по поводу того, какую онтологию надо закладывать. На самом деле этот вывод валится в систему управления. Поймите: управление, если мы сталкиваемся со сложными задачами, нам надо операцию на организмичной основе и решения, которые идут оттуда, из этой парадигмы. А именно с этим мы сталкиваемся: если у нас общество при фазовом переходе, и мы не можем разобраться с системой связей, то есть уровень задач очень сложный, старые функциональные решения нам не помогают ничего решить. Иначе мы должны вытаскивать какие-то другие инструменты, с помощью которых — в кавычках инструменты, потому что они обладают свойствами живого, — то есть в этом случае субъекты могут оказаться не субъектами, как мы привыкли думать, а инструментами субъекта. Мы привыкли все такие мысли с ними как с объектами, а они могут такими оказаться со своей волей и так далее. Но только опираясь на них, мы можем решить определенный уровень сложности, который как бы есть.
И соответственно, в системе управления мы должны их вытаскивать. Почему здесь разговор идет о сообществах каких-то? Потому что они как раз вот та сила, которая может решить вопрос, потому что они проходят незамеченными в парадигме, развиваются — эти сообщества живут, рождаются в мире, эволюционируют, обучаются. И все про них. И в этом смысле, как сила, с помощью которой мы находим решения, да, они могут справиться с задачей этого уровня сложности, которая как бы есть. И вот это все, как бы обобщив пока первую рамку, потом пойдем дальше. Сейчас хочу паузу сделать, потому что я что-то подсчета сдавал. Если есть какие-то вопросы — обобщив эту рамку, вы посмотрите: управление должно меняться от директивного к поиску каких-то форм планирования, форсайта и так далее. У нас идут изменения в корпорациях, уменьшается отчуждение, следовательно, субъектность возрастает, и мы видим, что уровень сложности дается именно этими субъектами и живыми, как бы решениями, организмами — не знаю, как их назвать, но именно этот уровень сложности как бы удается. Все это начинает склеиваться в одну картинку, надеюсь, вы видите, да? Потому что все это уменьшение отчуждения, а организмические части оказываются как бы замкнутой системой.
И дальше пойдем к следующему. Пока давайте сделаем паузу, если вопросы.
— Да, такой вопрос про форсайт как раз. Мне это интересно, этим занимаюсь. Как вы видите, сама методология насколько она приживается в России? Потому что, ну, я знаю, есть такое... Тоже, собственно, общался больше уже... Там какой-то такой идет момент, когда вот по-другому сообщество вокруг форсайта и какой-то форсайт по-другому, низко трансформируется. Вот эта вся система то есть несколько по-другому приживается. Там на Западе, но есть мнение, что инструмент более эффективно воздействует или быстрее, что ли, может быть. А у нас может потом... Вот вопрос: как вы считаете, есть какие-то такие искривления?
И я смотрю: во-первых, искривлений полно и везде, и на Западе, и у нас, потому что никто этот вопрос до конца не решил. То есть идет поиск в этом направлении. Давайте это поймем и честно себе признаем. Форсайт-тема появилась на Западе раньше, но там много чего появилось, потому что они вот в этот фазовый барьер пошли в 70-х годах. У них в 70-х годах все это там обозначилось, когда в это время эти хиппи там были. У них, да, вся эта индустриальная машинка работала. Я не знаю, Pink Floyd смотрели? Там «Стена» был такой фильм известный, и там вот этот эпизод, когда вот эти школьники идут, падают в мясорубку, и в этой мясорубке — White — в таких масках. Это они не про нас фильм снимали, они по себе фильм снимали, что это у них такая образовательная система: мучительный указ к белкам по рукам этого ребенка. Ну если вот смотри, то есть там это было про себя.
Они вышли на этот фазовый барьер раньше лет на двадцать, поэтому у них, в принципе, с одной стороны, ситуация немножко похожая, потому что у них уже два поколения прошло. Но с другой стороны, они больше не работали во всяких вещах. У них много всяких попыток, но и у нас...
Много всяких попыток, и в некотором отношении все они кривые, потому что ни у кого это до конца не стабилизировалось как проблема, с помощью которой можно что-то решать.
Тогда, когда, например, это все форсайты себе появлялись, я еще помню, в двенадцатом году, поскольку в этом всем участвовал. В десятом году тоже делали. И вот здесь, вот наша версия rapid foresight уже тогда возникла такая битва между двумя полюсами. Один был… собрались такие люди, которые там все форсайты проводят. Первый проход был нас там увели в отдельную, значит, каюту, где мы там разбирались, и вот была одна группа, которая говорила: «Ну, ребята, но фактически предлагался картами, мозговых сборках, давайте разделим, кто где какую ценность держит». Правда, там такой разговор был. Ну вот появилась форма, ну давайте договоримся, мы какую ценность… А там вышка не участвовала. Вышка была очень расстроена: такие деньги там гребли, тут вылезли какие-то ребята, избивают ценник просто откровенно. Поэтому вышка долго игнорировала все собрания, потом тоже присоединилась.
И вот был такой полюс — такой чисто капиталистической логики, такой определенный был старым, старого в общем вот этого общества. А другая позиция была такая, что шел разговор для кого это, во-первых: держим рынок для негосударственных структур, для бизнеса крупного, но они лучше заплатят, учитывая, что обычные люди там они копейки в этих ценах, и мы держим высокие, поэтому они могут нормально оплачивать.
И другая группа людей, я относился к ней, и Денис Крючков относился к ней, и кто там был… Значит, она поддерживала другую позицию по поводу того, что это, наоборот, есть такое понятие базовой грамотности какого-то века. Вот есть понятие базовой грамотности в XX веке, базовая грамотность — это уметь писать. До XX века, до того момента писать-читать не все умели, вы знаете, поэтому была профессия писца: можно было приходить, перепис… и платить ему денежку, и он там писал. А потом бац — столб грамотности, и писцов уже не стало.
И вот мы занимаем такую же позицию: вообще-то весь этот форсайт не должен быть базовой грамотностью, она должна быть для обычных игроков, акторов, которых много, этих предпринимателей, которые могут сговориться. Дайте довести эти процедуры и превратить в некую силу, которая изменяет пространство в определенном направлении. В этом смысле она должна быть доступна и, в принципе, политична.
Дальше, мне кажется, сессия велась в этом направлении, то есть расширение технологии, стремление отдать… Тогда, он подумает. Но до конца эта стадия не доведена, потому что она остановилась на прогностической части, вот с моей точки зрения. Поэтому да, она кривая, потому что если хочешь — кастрированная, я так скажу, то есть она наполовину. Почему? Потому что OSCI попала в тот момент в такую ситуацию, что фактически OSCI на тот момент была альтернативной фабрикой мысли, которая, в общем-то, не давала карт-бланш ни на какие-то олени-как бы действия: ну давайте тут умные ребята чуть наплодят, а мы посмотрим, вдруг это чем-то нам пригодится. И поэтому, кроме как прогностика, на управлять ничем невозможно было. Можно было бы управлять только вот собой, и управлялись.
Ну даже если про нас говорить, я смотрю на форсайт, поскольку делал его самым первым, я могу сказать, что первые там 5–6 лет они… не устраивает: делаешь форсайт, и у них могут, там заказчик заказывает разные… Ну, например, по образованию я приезжаю, и на самом деле эти карты не сильно меняются, поскольку все в одном, в одних трендах живут. То есть, или очень быстро надоедает, вам скажу: приезжаешь — все одно и то же, но это же уже все стало… Ну вот. Но проходит семь лет, и становится понятно, что не зашло: ну, предполагали, что это будет тренд к завиваться. У меня там же всегда есть противоположно направленные тренды, кто кого погасил — можно это вычислять. Тогда, наверное, эту процедуру раз в семь лет можно делать. Но для управления это мало: мы не можем собираться раз в семь лет, у нас должны быть какие-то процедуры роста в пять лет, роста и года, понятно, да?
То есть если эту ситуацию простроить до конца, то, наверное, появится новая система управления. Но кто ее делает? Ну, то есть надо… Оптимально во всем мы должны делать все. Мы вместе должны как бы изобретать и искать вот это, вот это, что потом можно институализировать, скажем так.
Так, вопрос: а когда уровень глобализации был не очень высок, например, вы проводили… со стороны мои, то есть примеры моих кумиров, а сейчас уровень глобализации существенно, существенно выше. И в этом смысле вопрос: не является ли вот такой высокий уровень близости, который сейчас, с одной стороны, страховкой в том, в ответе на вопрос, что к нам в любом случае неизбежно придет смена онтологии через продукты, через продукт того же Apple, того же Uber? А вот когда вроде бы еще самоуправления онтологические сначала мы его не то чтобы вот изобрели, а потом внедрили инженерно, то есть она вот стала естественным, исходя из того, что кто-то уже перешел на первый опрос. И в этом смысле да, расстояние между странами, вы упоминали, шоу, и она в этом смысле сокращается. Обязательно ли нам лидерское место вот в начале, или может быть продукты — это ускорение, этот приход новой онтологии за новых продуктов? Он будет просто так быстро происходить, что скоро не будет разницы: ты лидируешь в создании новой онтологии и новых продуктов или ты просто наслаждаешься вот theme parks, которые идут от новых продуктов.
Да, смотрите, мне есть место, ее подкатило туда вдруг глобализации, и давайте я там на ваш… Ну, на вопрос, в смысле, важно либо быть главным лидером, либо вот это уже не важно, кто там, как бы отвечу, когда вот мы начнем рассматривать разные модели глобализации, которые watch — скобы — есть. Вот этот слайдик, нам надо до него добраться, но до него еще какие-то вот эти вот садики, дочь от факта или ствуют. Здесь бы вот мы пока здесь, нам вот сюда прийти, и мы побежим до геополитики, и после этого начнем говорить о глобализации. И там я эту тему затрону еще.
Андрей Бородин, город Улан-Удэ. Два аспекта предыдущего вопроса. Если говорить про современное состояние нашего российского общества, то по сути дела можно сделать вывод, отчасти, что мы не так далеко ушли от homo soveticus, о котором писал Зиновьев. Мы поменяли какие-то социальные рамки, там процедурные вопросы, но по сути большого этого перехода не случилось.
А если проанализировать историю перестройки, то кто должен был быть субъектом анализа происходящих процессов и, соответственно, выдвижения каких-то определенных вот этих парадигм, новых идей, но более деятельностных, к которым привели конечным результатом? То есть это в системе, условно говоря, Комитета госбезопасности, в системе Академии наук, в системе отделов ЦК КПСС либо это какое-то другое сообщество, где была условно горелая та иголка, которая сломала, которая не нашлась из пилары, переломила хребет такой системе. Это один аспект.
И возвращаясь в наше время: вот эта субъектность на анализ системный, серьезный и перевода в действия, которые мы сказали, что мы сейчас не можем двигаться в этом направлении, но все-таки этот субъект же наверняка должен быть. Или мы будем так ожидать его появления, или может быть какая-то новая процедура, новый процесс, который найдет ответ вот на эту ситуацию? Спасибо.
Хорошо, давайте на один и другой тоже. Ну, на первый: где должно как бы появляться… Да, когда вот такие переходы осуществляются, обычно общество раскалывается вертикально по всем слоям, потому что, скажем, есть кризис, и надо из него выходить — это одна модель как выходить, другая модель как выходить. Обе модели предполагают, что взаимоотношения между социальными группами изменятся. В этом смысле есть консерваторы, которые вообще против что-то менять, но те, кто progressive, согласны на что-то менять, они попадают в противоречие, потому что одна модель может отрицать другую. Но в принципе общество начинает раскалываться, потому что какой выбор сделал…
поэтому мы видим странную картину, которая не укладывается в классические российские представления о том, что там идёт гражданская война, а куча дворян и белых офицеров сидят в красном штабе и направляют, скажем, под руководством вот этих дворянских офицеров, куда же Красной армии и так далее. Это же известно даже по факту: кто там был и так далее. То есть общество раскололось. Инженеры раскололись: инженеры в основном там поддержали ту сторону и так далее. То есть идёт раскол по многим очень социальным группам.
То же самое произошло у нас в 90-е. У нас, на самом деле, раскол пошёл по всем группам, о которых можно поговорить. И в этом смысле он доходит и до низа, потому что те, кто поддерживают, они тоже много чего определяют. От элиты зависит и низовка — кто за ними идёт. Поэтому идёт борьба за вот эту онтологическую картину, за некую логическую картину, которая распространяется в группах как верхних, так и нижних.
Такое было и до этого, потому что если люди начинают жить на принципах другой онтологии, то они уже как бы и своих лидеров двигают в разные стороны. В той же Красной армии были вот эти два… я не был, Фрунзе, которые там из низов, ну, к примеру, и так далее. И дальше идёт объединение вокруг этой картины мира, которой мы как бы двигаем. Если на первый вопрос отвечать, то и на второй примерно так же.
Соответственно, какая субъектность? Субъектность проявляется на всех уровнях. На каждом уровне появляются свои лидеры, которые поддерживают ту или иную картину мира, и только вместе, объединившись, они побеждают. Про субъектность мы тоже будем дальше говорить, в том числе про политическую субъектность — как она обеспечивается, когда будем смотреть, какие изменения в политическую сферу приходят.
Давайте я двинусь дальше. Время кончается, но там ещё надо успеть было. Понятно, что мы не успеем. Хотел про кооперацию сказать. Знаете, был и есть баланс. То есть мы много говорим о горизонтальности — вы, наверное, слышали все эти горизонтальные связи, «пом-пом-пом», «вау», — приятно это слушать, и говорим об этом.
Вот эта горизонтальность подразумевает определённые отношения. Почему? Раз они горизонтальные, то они как бы на равных. Партнёрские отношения, которые я вспоминал, — это другой тип отношений, который принято называть кооперацией. Кооперационные отношения, но подчёркиваю: именно коммуникарные. Есть определённый баланс между конкуренцией и кооперацией.
Когда у нас были вот эти 90-е годы, и дальше, мы мало слышали о кооперации. Если о Союзе говорить, очень много говорилось о конкуренции и так далее. А в 90-е, я лично помню, как были разрушены куча сообществ, шли педагогические… Вот в начале 90-х была такая ситуация, что многие имели какие-то интересные методики, но они были под столом, что называется, да, такие подпольные. Потом — бац, вроде бы стройка, ура, гласность, можно всё доставать. Многие педагоги и достали. И люди хранили их там по 10 лет, никому не показывали, им очень хотелось это показать другим. Вот они достают, показывают, и пошла очень классная атмосфера: все друг с другом делились, показали, у кого что есть, и так далее.
Это продлилось год-два. И там Марк Кукушкин, такой, может быть, кто-то здесь его знает, собирал это сообщество. А потом у нас поменялась расстановка. У меня есть претензия к российскому… например, на эту тему, потому что я сам помню этот большой движ: собрали наших педагогов, и Марк Кукушкин забрал эту инициативу. Вот нас всех собрали, этих педагогов, и сказали: вы понимаете, что у вас интеллектуальная собственность, вы должны научиться её продавать.
Про интеллектуальную собственность мы, честно говоря, не думали. И всё это закрылось сразу: многие связи между людьми внутри этого сообщества моментально оказались порваны. И, с моей точки зрения, это не позитивно отразилось на развитии этого сообщества, которое дальше шло. То есть вот этот баланс между конкуренцией и кооперацией был сильно смещён. Все были как бы немножко зомбированы, включая Петра, так нагло скажу, вот этой тематикой: конкуренция, интеллектуальная собственность, надо научиться продавать. А вот эта онтологическая картина, которая была, — кооперация тоже признавалась, но как-то она не в фокусе внимания была.
Сейчас, когда мы вылезаем на новую попытку реформы, эту тему кооперации, горизонтальности, поднимаем. Мы все говорим об этом, и поэтому важно понять: если у вас отношения заказчика и подрядчика — это не про партнёрство, это не равноправные взаимоотношения. Заказчик определяет, а партнёр танцует так, как ему определили. То, кто платит, тот и танцует девочку, как обычно говорят в этих окружениях. Кооперация построена на более-менее равноправных позициях.
Вот ещё один случай, его тоже люблю рассказывать. Катя Морозова, здесь тоже есть, может быть, кто-то её видит. Здесь Сколково, когда вот этот контекст начинался, их туда гоняли всех спасать, масса чуткий опыт, стенфордский опыт и так далее. У нас был разговор на тему: а зачем там нужны ли студенты? Она туда съездила. Вот, зачем, интересно, студентки? Зачем ты там порасспрашивал? Ну вот этим компаниям, вот эти стенфордские студенты зачем им нужны?
Она поехала туда, мы на эту тему говорили, и она мне говорит: «Ты знаешь, я там спросила, и мне даже на это ответили». Я говорю: «Что ответили? Зачем эти студенты нужны?» И она говорит: «Книжкой». В каком смысле? Ну, то есть вот именно: ты какой-то проект делаешь, они подходят к нему и говорят: «У тебя там в Бангалоре кто-нибудь есть в Индии? В книжечке есть там кто-то?» — им звонят. А, ну он там… они как-то по цепочке кого-то найдут.
То есть в принципе, я вам говорю, сколько там этих адресов, ну, на глаз, знаете, это немножко другой учебный процесс. У нас там 30 человек в группе, они идут и максимум друг друга знают. Это надо как-то так, чтобы 300 человек друг друга знали. И получается, что даже в конкуренции выигрывает тот, кто быстрее строит кооперационную связь, кто быстрее успел построить технологические, кооперационные цепочки и так далее. Если у нас это всё атрофировано полностью, то мы не строим — и проигрываем в конкуренции тому, у кого это есть.
Вот этот баланс между кооперацией и конкуренцией очень важен. И сейчас идёт разговор о том, что надо пересмотреть вот эту тему кооперации, достать её и посмотреть. Вот здесь написано на этом слайде: различные типы кооперации, которые мы уже как бы выделили, зафиксировали. Вот этот список, например, предложил он, там сидит сзади, а я на него сошлюсь. Но они достаточно понятны, и могу быстро по ним пробежаться.
Видно, что они уже проявляются в живых сообществах, мы видим взаимоотношения предприятий, кластерный тип кооперации. Вот это я сейчас кластер толкую, Пугай Гулиеву, есть такой экономист, не знаю, Григорьев ещё упомяну сегодня, он глубокий. И он объясняет всё так: кластер — это вот смотрите, у вас есть производственная цепочка, там есть разделение труда, ну, какое-то, и вот у нас есть несколько операций с разделением труда. Есть другое производство, которое может вообще другой товар производить и даже вообще в другой нише, совсем не конкурентное. И там, где твоя цепочка, но какой-то элемент может совпадать, и этот элемент может оказаться очень дорогим.
Ну, например, мы вынуждены купить какой-то станок, и он ещё и недешёвый: моя цепочка его не отбивает, не окупает. И в их цепочке он тоже стоит. Ну, и обязательно станок может быть какой-то очень сильный профессионал, который просто дорого стоит там и так далее, или ещё что-то. И мы договариваемся о том, что устанавливаем режим эксплуатации вот этого элемента. То есть мы его выделяем из наших цепочек, как бы относим так, что он тоже как бы аутсорс…
Был такой принцип: то, что работает на меня и на тебя вместе, мы легче окупаем, потому что мне уже не нужно отбивать полную сумму, а только половину. Другая половина — другая цепочка, третья цепочка, четвертая цепочка — и тогда все это еще легче. Этим пользуются, например, крестьяне в начале XX века. Были такие схемы: они нанимали мельницу не по классической модели, а объединялись, развивали steam, чтобы молоть, и не покупали мельницу, а нанимали мельника.
То есть обычно классический мельник забирал себе основную часть нормы прибыли, а в этой ситуации, когда мельница была в кооперации у крестьян, у них оставалась норма прибыли. С экономической точки зрения они распределяли, кто когда молет, а мельник был как бы наемным рабочим, скажем так. Это им всем служило, и они очень сильно выигрывали. Естественно, они не были на равных в этом типе кооперации, но это один тип кооперации, который можно сделать и сложить.
Есть другой тип кооперации — это искусственная цепочка. Например, сейчас многие сообщества, которые живут... объясню. Они делают какой-то проект, а проект можно представить как некую коробку, черный ящик, где что-то на входе и что-то на выходе. На входе вам нужно, чтобы этот проект организовали: авторитет, помещение и еще что-то, и так далее. Люди что-то получают на выходе: например, появляется куча зажженных людей, волонтеров, которые готовы что-то делать, появляются какие-то связи, которых раньше не было — здесь пообщались, с кем-то познакомились и так далее.
Очень часто после проведения таких мероприятий эти связи, которые появляются на выходе, просто уходят в песок, в то время как появляются новые проекты. Одному проекту, возможно, нужны волонтеры, а другому проекту нужны связи. Понятно? И если бы было просто организовано и цепочка не заканчивалась на волонтерах, а они бы забирались дальше, то все были бы в выигрыше: они готовы еще что-то поделать, потому что горят этим, молодежь, хотят на них посмотреть и так далее, у них своя мотивация на эту тему есть. А так все ушло в песок, и я думаю: где этих волонтеров взять еще, и там не пойми где, и так далее.
То есть если организуется передача ресурсов в цепочке, то все выигрывают. Это другой тип кооперации, который тоже есть. Есть сложение компетенций, когда мы делаем какой-то крупный проект, и каждый из нас сам бы не потянул, потому что у нас просто нет... Вот остров — типичная такая история: здесь есть античные компетенции, кто-то ими владеет, кто-то — модераторские, кто-то еще какими-то. Мы сложили их и смогли сделать большое событие, от которого все так или иначе выиграли. Дальше фондирование на это понятно — это когда мы скинулись деньгами, здесь объяснять особенно нечего.
Еще есть втягивающая технология: когда мы, например, даем какой-то ритм, и он увеличивает вашу скорость общения, наша коммуникация усиливается, это нас в этом смысле стягивает к какому-то решению. И это технология: внедряешь ее — она может оказывать стягивающий характер. Раньше, кстати, мосты выполняли такую роль: построили мост — и два конца начинают между собой на порядок больше общаться и ходить друг к другу. Мост в буквальном смысле выступал как стягивающая технология, стягивал две территории, которые, в общем, были разъединены.
Вот об этом и речь: есть разные типы кооперации. Сейчас мы говорим с какими-то регионами: у нас экосистемы уже есть и еще что-нибудь. Приходишь, говоришь: у нас есть экосистема, давайте посмотрим, какие у вас там связи, кооперационные... А ничего и нет. То есть все очень легко рисуют субъектов, это даже модно, поэтому быстро нарисуют и скажут: у нас есть институт, еще есть что-то, а теперь они еще что-то там, стрелочки какие-то нарисуют... Но на самом деле нет никакого такого взаимодействия, которое как бы есть. Вот об этом и речь.
Это же самое и на уровне предприятий, и так далее. Если в общественном взаимодействии, в том числе в экономической сфере, смотреть этот баланс между конкуренцией и кооперацией, как это уже сделали, и как мы видим за рубежом, некоторые товарищи быстрее строят кооперационные цепочки, то ситуация была бы другая, в том числе в смысле того прорыва, о котором мы говорим.
Если идти дальше по производству, смотрите: XX век чем отличается? Мы строим большие фабрики, большие производственные линии, которые выпускают, как правило, одну какую-то продукцию, которую мы настраиваем достаточно долго, а окупается она только потом. Она может массово производить массовый товар, и он оказывается дешевый, по себестоимости, который как бы есть. С одной стороны, у нас есть длинные цепочки, длинные линии, которые долго окупаются. С другой стороны, если мы выпускаем сложный товар, мы вынуждены получать различные компоненты от своих поставщиков, и их число нарастает. В этом смысле одно и то же изделие начинает выпускать большое количество субъектов, которые это делают.
Какое у нас отличие сейчас очень важное? Оно нарастает, потом объясню, почему оно важно, когда мы дальше пойдем на производство. У нас появляются аддитивные технологии, суть которых — на самом деле сокращение вот этих производственных компонентов и цепочек. Если раньше мне надо было, чтобы мне подвезли какую-то деталь, я ее там ставил... ну, какой-нибудь, не знаю, карбюратор, например... то сейчас я могу грубо напечатать сразу все, понимаете? Это сокращение вот этих цепочек и поставок.
С другой стороны, у нас появляется быстрая переналаживаемость. Если поле, производственная линия выпускает какой-то товар, но этот товар исчезает на рынке, я не могу перестроить параметры, изменить... В этих же аддитивных технологиях она выпускает уже другую линейку товаров, и в этом смысле отбивать надо не на одной линейке, где нужна соответствующая емкость рынка, а я могу отбить на группе товаров: таком, таком, таком, таком, — каждый из которых будет иметь меньшую емкость рынка. Это очень существенно меняет структуру производства вообще в целом, и взаимоотношения между субъектами, которые там возникают.
Плюс цифровизация, плюс СЭТ, плюс кластеры, о которых я упомянул, которые образуются там и так далее — в итоге мы имеем совершенно другую, скажем так, экономическую модель взаимосвязи и связи, которая встает в основу вот этого нового мира, который приходит на смену.
Дальше, если мы идем, мы можем эту тему развивать. Опять она не перещелкивается, но порядок труда... Я много говорить не буду, потому что все к нему знают, все здесь говорят про новые профессии, в принципе тема заезженная. Единственное, чем стоит проиллюстрировать: вы знаете, самая массовая профессия у мужчин — это такси, в каждой четвертый — таксист, водитель. Охранник следующий, если не ошибаюсь, больше, чем охранников тоже масса.
Мы смотрим на все эти автоматы, которые появляются, где скоро уже все это будет ездить... Спрашивается, что дальше будут делать мужики? Не знаю, охранников, не уверен, что столько нужно. Меня всегда это смущало, потому что, знаешь, сидят мужики, а это ведь не мужицкое дело — каждый день сидеть на стульчике и ждать, что такое случится. Я помню, в советское время как-то обходились без этих охранников, даже если там кого-то надо было поймать — бабушки прекрасно ловили в булочной, если кто-то что-то стягивал, там такой хай начинался, что сразу хватали всех. И эти мужики не нужны были.
Честно говоря, это такой, с моей точки зрения, болезненный симптом в обществе, когда мужики, которые могут в общем нормально работать, сидят и занимаются непойми чем. Если ты говоришь, что водители пойдут в охранников, мы это еще больше усилим, такая байта-история получится. То есть в принципе рынок труда на мужчин меняется, и вот уже не за горами этот кризис.
С людьми, которых будет самая массовая женская профессия — кассир. Я думаю, вы тоже в курсе, что там уже тестируются все эти штуки: когда с сумочками выходишь, и мне сразу там сканируют всё, в том числе снимают прямо с телефона, там деньги падают и так далее.
Сейчас отсканируют, введут — и чем будет заниматься массовая, самая массовая женская профессия, тоже непонятно. Вот вся эта куча народа куда-то повиснет. И это к чему: рынок труда тоже станет, меняется в какую сторону? То есть этих всех не надо будет, а надо будет кого-то.
Мы должны говорить про мышление, про всякие вещи когнитивного мира. Я к ним там ещё дальше, если доберусь, дойду. Но в любом случае мы сначала паук получим. Это, как бы, очевидно, его все ждут по многим причинам.
Во-первых, потому что рынок труда меняется, потому что структура производства несколько, он сказал, и те старые центры, которые удерживают сейчас лидерство в производстве, они могут потерять своё значение.
У нас есть валютный кризис сейчас: Америка печатает, является главным эмиссионным центром, этим уже очень много кто недоволен, вводит совершенно другие вот эти валюты, пытается как бы это отбить. Сама она понимает, что теряет положение, хочет какой-то перезагрузки. Кто это всё как бы запустит — совершенно как бы не понятно. Когда этот кризис произойдёт — непонятно.
Какой минимальный экономический регион обеспечивает, скажем так, стабильность? Какая экономика, каких размеров должна быть, чтобы она в ситуации кризиса относительно стабильно существовала? На эту тему называют разные цифры. Сейчас не хочу в это вдаваться.
Есть понятие экономики мира-борделя, которое описывает вот эти аборигены, которые как бы живут, в основном торгуя внутри себя. Есть что-то наружу, но это наружу сильно меньше, чем внутри себя. И он так выделяет: такой регион, такой регион, такой регион, на эту тему и так далее.
И сейчас в связи с этой глобализацией, о которой вы спрашивали меня, стоит вопрос численный: он какой-то есть. Одни люди говорят — это миллиард, другие говорят — полмиллиарда человек. Некоторые говорят, что больше. То есть это миллиард, то там Китай нормально с его там полтора, Индия — может, ничего. А нам с нашими 150 миллионами быть устойчивым мы не можем.
Если это полмиллиарда, то Европа уже может относительно спокойно чувствовать. Они там есть, пятьсот. Опять же, у меня ножка как бы вылетает. И вот так вот.
Это пока мягкую картину расписываю. Тот же Григорьев с хозяином, они на пару любят рисовать модель вот этого мирового, к из таким образом, что с разделением труда увеличивается КПД производства. Чем больше разделения труда, тем больше КПД производства. И вот эти у кого лучше КПД, они вытесняют тех, у кого хуже, то есть у кого меньше разделения труда по цепочке. В связи с тем, что разделение труда больше, надо большую ёмкость рынка, чтобы окупить вот всех этих товарищей, которые в этой цепочке разделения труда участвуют.
Если бы там не было разделения труда, я один на такое место некоторые полностью изготавливаю — что мне одного надо окупить. А если у нас есть разделение труда на 10 человек, то у нас сидит 10 чуваков, их надо купить, соответственно товар выпустить надо в 10 раз больше. И они тем самым доказывают, что ёмкость рынка постоянно расширяется, потому что КПД всеми увеличивается из-за разделения труда.
По их утверждениям, сейчас уже все технологические зоны друг друга пожрали, все, которые могут пожирать, осталась одна большая технологическая зона — глобализация. Дальше расти некуда, поэтому ёмкость рынка дальше некуда. Это поведёт к кризису в том числе, и начнётся там распад и так далее.
Есть такая модель, и там обсуждается это и так далее. Но она не учитывает то, что я с вами обсуждал на предыдущем слайде: появляются вот эти аддитивные технологии, которые сокращают производственную цепочку. Они сокращают до такой степени, что кучу народа выкидывают на улицу. По-гречески, народного хватать не будет. Ну вот, а будет что? Производственная цепочка вставляет, ёмкости рынка будет не хватать. Да не будет, потому что ни зарплат, ни площадей не будет. Ну и рынок это как бы сократится. Здесь проблема будет.
Но в любом случае, если раньше считалось миллиард — того многообразия товаров, которые надо выпускать, чтобы быть собой, иной страной, — то при наличии вот этих налаживающих линий и аддитивных систем меньше народа надо, чтобы выпускать всю эту линейку. И поэтому тогда может оказаться, что меньше надо, какого-то порядка миллионов, чтобы вот готовую ситуацию как бы удерживать. И вот глобализация совсем переходит от того, о чём мы успели.
И если с этой точки зрения оценивать, ну и есть у экономистов разные циклы, которые они изучают: трёхлетний цикл, семилетний цикл, по которым идёт подъём в производстве и так далее, рост конъюнктуры и так далее, которые они называют… Есть такой кондратьевский цикл, наш там… Кондратьева, который в начале XX века, и вот он описал такой наш полувековой примерно цикл. И вот большие вот эти как бы экономики мира они колеблются по нему, по утверждению экономистов.
Вот те, которые глобалисты, они считают, что сейчас график Кондратьева на всех. Есть другая версия, и вы услышите в основном их, потому что они доминируют: либо те, которые говорят, что всё сейчас колеблется и сейчас вниз пойдёт, либо те, которые говорят, что Кондратьев вообще прав. Посмотрите, что происходит. Это всё нисколько не согласуется — сейчас объясню почему.
Есть другая группа экономистов, уже упоминал, которая считает, что всё экономика мира живёт, и каждая экономика мира колеблется в своём ритме. Понимаете, да? И в этом случае нет той общей глобализации, о которой вы говорите.
Да, у нас прозрачные как бы границы, но все, кто изучает глобализацию, говорят о цикле глобализации. Когда открыли великие географические открытия, все доплыли до Индии, там, Индонезии и так далее — тоже появилось какое-то глобализация, которой до этого не было. Тогда можно было тоже говорить лишь глобально: можно доехать всего лишь за месяц или за два туда, ну что раньше годами. А мы теперь говорим: можно за два часа туда долететь, или за сколько-то туда.
И вот этих вот несколько витков глобализации было. Когда какое-то… когда деревья был, тогда это была глобализация; тогда тому подобное. И в смысле оно не новое.
И вот есть одни, которые говорят, что вот глобализация она всех охватывает, и всё вот колеблется одинаково. Есть другая модель, что мы всё равно разделены на экономики мира, несмотря на вот эти связи, которые есть, и они колеблются отдельно друг от друга. Например, это видно в 90-х годах, когда Европа и Америка поднимались по всем экономическим параметрам, а мы падали. Потому что если бы было всё одна, то кто-то всё должны были бы одновременно подниматься, а по факту было не так.
Поэтому есть такая модель. И на другую модель глобализации… сюда я вот уже политическую сферу ускакал, это случайно.
Смотрите: на графике слева то, что было показано, вот эти графики экономик мира. И один, видите, вверх, задаром публикуйте — это грубо говоря, страны-лидеры. То есть после Второй мировой войны Америка производила больше, чем кто-то из мировых лидеров.
Вот амплитуды мы показываем: есть колебания этих экономик мира, они с одной стороны амплитудно так отличаются, с другой стороны они по частоте не очень отличаются. То есть они могут в пик входить в близкое время, и у нас подойти близко. И это, например, было в начале XX века, если смотреть.
Есть другая модель, которая справа находится. Она о чём говорит: почему-то всё наше экономическое пространство гармонизируется. Если мы посмотрим на все экономики мира и разложим их, как они колеблются, то выясняется, что они друг с другом сдвигаются вот так вот, где-то каждый 7–8 лет сдвигаются друг по отношению к другу. Вот они так вот сдвигаются один по отношению к другому, и там, где в одном месте начинается кризис, в другом начинается подъём, который как бы… и потом туда money тоже снижаются. То есть европейская там, я не знаю, американская амплитуда…
Она падает, допустим, китайская возрастает, еще какие-то регионы возрастают — общее колебание приводит к тому, что, скорее всего, если все вот так разовьется, через какое-то время все эти экономики мира по амплитуде сравнятся и по частоте распределятся определенным образом. Это вот эта модель, которая на втором рисунке находится.
И она про то, что, если у нас сохраняется вот эта левая модель, у нас явно есть лидер экономически. В которой, как говорится, приходится вот эта правая модель глобализации. Заметим, что тоже глобализация, потому что все гармонизируются по отношению друг к другу, есть свободный приток капитала, который в случае кризиса переходит в другую мировую экономику, где идет подъем, и тут же забираются продукты, которые могут модернизироваться, меняться. Это тоже место для перехода.
Поэтому, если мы их всех вот так нарисуем, я не знаю, тут физик знает, я понимаю, что сложение 17 данных функций может привести к функции там пило- или еще какой-то другой, не периодической в определенном смысле. Здесь мы видим такую ситуацию. С точки зрения глобального это фактически уход от кейнсианства. То есть раньше у нас была цикличная модель в мире, который как бы есть: подъем, спад, подъем, спад мировой экономики. Тут — хоп — мы получили прямую линию.
Но же понимать: капитализм тоже не всегда был таким экономически. До этого было натуральное хозяйство. Кризисов не было, но они были по другим причинам. Это бы выполнять.
Вот у нас модель, которая по-другому мир меняет, и она как раз стыкуется с этим многополярным миром, который отстаивает наше руководство. Потому что первая модель — это однополярное, а это модель многополярного, который как бы здесь у нас уже есть.
К сожалению, дальше можно было бы и на ваш вопрос отвечать, можно поговорить и по культуре, и по управлению, и по мышлению, по городам, по обмену — много там всяких таких подтем есть. Но я даже всех перечислять не буду. Надо мне как-то закончить в связи со своим. О чем я хочу сейчас сконцентрировать внимание?
Понимаете, вот эти изменения не должны идти сразу во многих сферах одновременно. Вряд ли мы можем поменять систему образования, не поменяв систему управления. Или вряд ли вот тех, кого мы будем выпускать из новой системы образования, если в этот момент не поменялось производство, будет просто некуда как бы уходить, и в конвейерный же мир этот возвращаться.
На самом деле предполагается изменение всех этих сфер одновременно. Это можно скоординированно действовать разным группам, и не обязательно объединяться в единую партию, которая так и сделает. Можно через сети, через сетевую организацию, через эти форсайты и прочие вещи, где согласовываются люди, которые директивно друг другу указать не могут, менять разные сферы жизни, которые есть: здравоохранение, управление, обмен и так далее, тому подобное, по списку.
И я вам хотел показать, что, внимательно наблюдая за трендами, можно даже вычислить, в каком направлении в принципе идет изменение, особенно если еще проанализировать ошибки вот этих наших 30 лет неудачной попытки вот этого фазового перехода. То есть ситуация не такая уж совсем безнадежная, что мы вслепую рождаем новый вариант. Мы его не вслепую рождаем, но это надо как-то все обобщить в голове, для того чтобы, собственно, мы построили вот эту новую модель новых связей, которая нам обеспечит вот новый рывок.
Ну вот все, что он хотел сказать. Спасибо. [аплодисменты]