Автор: Михаил Кожаринов | Доклад на конференции Аврора, 04.02.2026
Доклад на Авроре 04.02.26
М. Ю. Кожаринов
Из истории мы знаем, что порой различные технические достижения, хоть и появляются в результате деятельности отдельных талантливых изобретателей и инженеров, но не получают своего развития. Говорят тогда, что они появились раньше своего времени. Это и есть проявления известного марксисткого тезиса о том, как развитие производительных сил (в данном случае технического достижения) тормозится со стороны старых производственных отношений. В силу этого надо понимать, что появление новой техносферы, о которой говорилось в предыдущих докладах, не получит развития без перекройки производственных отношений. Поэтому я сосредоточу своё и ваше внимание именно на этой сфере.
Как и остальные докладчики я исхожу из тезиса, что сейчас мы с вами живём в кризисное переходное время, для которого характерны большие технологические и – главное – социальные трансформации. Из исторического опыта известно, что подобные изменения могут быть переходом от одной фазы общественного развития к другой внутри одного строя или ещё более фундаментальные – когда идёт переход от одной общественной формации к другой.
Переход от одной фазы к другой в рамках одной общественной формации отражается в смене веса различных социальных слоёв, за которыми стоят изменения в экономической и социальных сферах. Так, например, вес центральной королевской или княжеской власти возрастал в период раннефеодального государства будь то Империя Карла Великого, Киевская Русь или Арабский Халифат, потом при переходе к феодальной раздробленности вес этой власти падал, и потом снова возрастал в эпоху формирования национальных государств в век сословных и абсолютных монархий. При переходе от одной фазы к другой одни слои набирают вес, причём порой появляются и набирают вес совершенно новые социальные группы, другие теряют. Если мы сейчас живём именно в такую эпоху, но нам неплохо было бы осознать, что происходит с этой точки зрения: кто набирает вес, кто теряет его, какие новые социальные группы рождаются и выходят на историческую арену. Я не имею виду сейчас политические партии или олигархические кланы, стремящиеся к власти. Партии и кланы достигают власти и удерживают её именно потому что сами опираются на те или иные социальные слои (имеют социальную базу своей поддержки), выдвигая свои политические проекты по развитию общества. Если социальные группы видят улучшение собственного положения в этих проектах они их поддерживают. И потому что бы понять какие из политических проектов могут иметь перспективы сегодня, а какие нет, нужно понимать, что происходит с социальными слоями сегодня, как меняется их конфигурация, каковы их сегодняшние чаяния и устремления. Сосредоточиться на этой работе есть важнейшая задача, по моему мнению.
Если же сегодняшняя кризисная эпоха – это не просто смена фаз общественного развития внутри одного строя, а эпоха смены общественных формаций, то наряду со сменой веса социальных слоёв, которая также происходит и в эту эпоху, происходят и более существенные общественные трансформации. Прежде всего они связаны с появлением новых общественных и производственных отношений. Они зарождается внутри старого социального строя, как новый уклад жизни (экономический, социальный, культурный) и порождают новые социальные группы и классы. Так мануфактуры рождались в глубине феодального общества, как ростки нового строя - новый экономический базис, новый тип производственных ячеек. Если мы живём в подобную эпоху, то мы должны сосредоточить своё внимание на этих ячейках, рождающихся в наше время, как носителей новых производственных отношений.
Где эти ячейки сейчас? Мы их видим? В чём они выражаются? Это важнейшая тема, так как в этом случае это и есть корень (в социальном плане) происходящих трансформаций, и из этого корня всё потом и растёт. Поэтому я поддерживаю моих коллег-содокладчиков, поднимающих вопрос о сути когнитариата и приписываемого ему «всеобщего труда», как важнейшей характеристики, отличающей этот труд от привычных нам форм в рамках товарного производства. Мы (в нашей группе) выделяем также так называемые информальные предприятия. На нарождающихся отношениях в них я и хотел бы сейчас сфокусировать ваше внимание в дополнение к категории «всеобщего труда». Но прежде еще одно небольшое теоретическое отступление.
Еще в советской школе на уроках истории нас учили, что классовая борьба существует в виде активных форм таких как демонстрации, стачки, восстания, революции, а может – в виде пассивных форм, например, бегство рабов из рабства – характерное явление в середине XIX века в рабовладельческих штатах США. В общем виде этот вид классовой борьбы - бегство из формальных производственных ячеек, осуществляющих эксплуатацию и подавление трудящихся характерен для любых эпох (бегство крепостных на Дон или в Сибирь в эпоху феодализма, например), и только расширяется если последствия нарастающего кризиса производственных отношений уже проявились в полной мере. Вот на подобном явлении, разворачивающимся уже в наше время я и хочу сфокусировать внимание. Явление это характерно, как и для нашего постсоветского периода, так и для многих западных стран. На западе оно было замечено и отмаркировано как «кризис трудовой этики».
Дело в том, что развитие производительных сил сегодня отражается не только в развитии технической сферы – широкого распространения автоматизации и цифровизации, например, - но и в изменении самих трудящихся, которые освобождаются от конвеерного типа труда, доминировавшего в период индустриальной эпохи, как в производстве, то есть на заводах и фабриках, так и в сфере услуг, то есть в офисах и учреждениях. Если раньше здесь требовался исполнитель, способный чётко выполнять инструкции (распространение грамотности, кстати, также связано с этим, так как инструкцию часто надо прочесть и правильно понять), то теперь рынок труда «поплыл», и в новой экономической реальности, которая отличается от старой многократно возросшим уровнем динамичности рыночных/потребительских ниш (и динамичности общественного пространства в целом), нужен не исполнитель, а человек способный быстро и творчески действовать в этом быстроменяющимся экономическом пространстве. Для этого он не должен быть чисто исполнителем, который ждёт новых инструкций от куда-то сверху. Он должен быть субъектен, самостоятельным: уметь работать с рассеянным типом информации, быть динамичным, подъёмным, инициативным, собирать вокруг себя временные трудовые коллективы и т.д.. Этот новый человек обладает более высоким уровнем субъектности и творчества, чем человек, привыкший к однообразному монотонному труду в конвейерной цепочке.
Новое экономическое пространство, новая техносреда (даже в период студенчества, так как молодежь также погружена «с головой» в эту среду) рождает таких людей всё больше и больше, так как нуждается в них. У этих людей совершенно иная мотивация труда и другие поведенческие паттерны, и они начинают «задыхаться» в старых производственных отношениях на старых индустриальных производствах, где из них делают функции, «винтиков» или «товар» (купленную рабочую силу), а субъектность их урезана высоким уровнем отчуждения, где они не могут повлиять ни на организацию собственного труда, ни на судьбу произведенного ими продукта (как и в чьих интересах он будет использован), ни на распределение оплаты труда. То что раньше не смущало, теперь становится причиной почему люди уходят из офисов и производств (что и было обозначено в западной литературе, как «кризис трудовой этики»), так как не хотят работать в предложенной системе отношений, что приводит к конфликтам и увольнениям, падению заинтересованности в труде, работе от «сих до сих» и не более, и т.д.. Стоны работодателей на счёт каких-то «неправильных» зумеров, в частности отражают и этот описываемый нами процесс. Это как раз и происходит потому, что люди изменились и становятся более субъектными (а люди, трудящиеся – это тоже часть производительных сил, как мы помним по Марксу) и им становится тесно в старых производственных отношениях. В итоге, они бегут оттуда. Куда?
Например, во фриланс, в пространство «свободных тружеников», где они сами могут определять ритм своего труда, контролировать дальнейшую траекторию распространения своей продукции и т.д.… Казалось бы фриланс – это отсутствие социальной защищенности, в этом секторе нет профсоюзов, никто не оплатит тебе больничный и отпуск, то есть это явное увеличение уровня эксплуатации. В 1990-е годы, когда это явление только появились исследователи прогнозировали, что явление это лишь временное, что связано оно с тем, что разрушены производственные цепочки бывших советских производств, и людям просто некуда деваться, что сейчас экономика наладится и фриланс (временная работа) просто сдуется. Но этого не произошло. В 2000-е и 2010-е годы он только расширился, и государство даже вынуждена было менять правовую сферу, вводя понятие «самозанятого». И, повторюсь, происходит это не только с нами, но и в западных странах, где фриланс расширяется не меньшими темпами. Всё это и есть проявление пассивной классовой борьбы, о которой мы говорили чуть ранее, когда люди просто бегут от старого типа производственных отношений в надежде на организацию лучшей жизни. Хозяева предприятий даже порой поддерживают этот процесс, стремясь скинуть с себя социальную нагрузку.
Что происходит потом? Одни из этих фрилансеров не выдерживают давления капиталистического рынка и возвращаются назад, другие сами строят вполне себе капиталистические отношения, открывая новые, уже свои компании, где они сменяют статус наёмного работника на хозяина фирмы. Эти случаи нам не очень интересны, так как они возвращают ситуацию в старый мир.
Но есть и те, кто предпочитают оставаться в формате «свободной профессии», этакого самозанятого, так стремление изменить жизнь слишком сильно, и они находят для себя новый стиль жизни. Не редко они образуют своего рода «рои» - сообщества, где подкидывают друг другу работу, образуют временные трудовые коллективы – флэш-группы для выполнения отдельных проектов. Короче мы наблюдаем процесс социального синтеза, где рождаются новые производственные отношения, характеризующиеся более высоким уровнем субъектности как отдельных тружеников, так и их объединений, и более низким уровнем отчуждения, чем это распространено в старых производствах и офисах. Некоторые из таких фрилансеров осознают, что работать вместе на постоянной основе и выгодней, и надежней и создают постоянные трудовые коллективы, живущие годы и десятилетия. В докладах предыдущих выступающих мы видим примеры таких случаев. В этих предприятиях нового типа вводятся новые социальные/культурные практики. Появились специальные слова их обозначающие: этика бирюзовых организаций, социократия, система ситуативного лидерства и т.д.. Предприятия эти имеют разные юридические формы. Например, кооператива. Но далеко ими не ограничиваются.
Новые социократические практики вводят также внутри отдельных предприятий хозяева, работающие в секторе малого и среднего бизнеса, что стало даже пусть и небольшим пока, но всё-таки трендом после 2015 года. Давление со стороны крупных предприятий и сетей вынуждает их искать новое конкурентное преимущество, стабилизирующее их положение на рынке, и они видят его в большем уровне динамичности, который могут обеспечить только творческие работники. Но те плохо реагируют на высокий уровень отчуждения, который является для них токсичной средой. Что бы удержать этих работников приходится вводить определённый уровень самоуправления, социократию или объявлять себя бирюзовой организацией, как это сделал, например, «Вкусвел». Некоторые исследователи называют это явление делегированием полномочий вниз, от хозяев (вполне себе буржуа) трудовым коллективам (производственным отделам). Этот смешанный тип отношений – проявление социальной гибридности, характерной для процесса социогенеза при переходе от одной общественной формации к другой, когда новые отношения зарождаются внутри старых. Так в свое время появлялись «новые дворяне» и крестьяне-кулаки, использующие труд наёмных батраков, но сохраняющие свои феодальные статусы, когда привилегии, а когда повинности. Суть социальных гибридов это балансирование между старыми и новыми типами производственных отношений, в которые они включены одновременно.
В нашей группе мы называем все эти описанные только что случаи в рамках идущего социогенеза распространением информальных отношений и информальных предприятий внутри пространств, организующих производственную деятельность. Мы рассматриваем это как важную предпосылку, знаменующую приход эпохи смены экономических формаций. Слово информальность мы выбрали из-за приставки «ин», обозначающей в русском языке одновременно «внутри» и «не» (частицу отрицания). Информальное предприятие поэтому мы понимаем, как распространение ВНУТРИ формального предприятия (юр.лица или объединения формальных юр.лиц) каких-то иных НЕформальных отношений. Поскольку форматы могут быть самые разные («рои фрилансеров», кооперативы, НКО, «бирюзовые организации», отделы отдельных предприятий, практикующих культуру «социократии»), то необходимо слово, позволяющее объединить эти разные случаи и описывать как общее явление. Мы остановились на этом слове – информальность. Я сам, например, представляю такое информальное предприятие – Школу (общеобразовательную), где коллектив осуществляет самоуправление, а сама Школа существует на рынке уже более 33 лет с 1993 года и уже несколько раз меняла свою юридическую форму в связи с изменениями в законодательном поле за эти десятилетия.
На сколько информальность эквивалентно понятию когнетарность, используемому предыдущими докладчиками – отдельный дискуссионный вопрос, с которым стоило бы разобраться. С одной стороны, теоретически можно представить себе предприятие, осуществляющее «всеобщий труд» (прорыв в космос, например) в интересах страны или человечества в целом (не в рамках товарного производства, то есть не на продажу), но внутри функционирующее на старых индустриальных поведенческих паттернах, знакомых нам по образцам технологических предприятий ХХ века. Вроде предприятие когнетарное, но вопрос – можно ли считать его информальным? С другой стороны, некая корреляция между когнетарностью и информальностью всё-таки наблюдается, что вполне объяснимо, так как когнетарная среда часто представлена творческими людьми, которые стремятся построить отношения с наименьшим уровнем отчуждения, вводя информальные практики.
Другой важный дискуссионный вопрос, который поднимался на предыдущих докладах вопрос о характере собственности в новой фазе общественного развития. С моей точки зрения, мало заявить приоритет общественной собственности на средства производства, так как стоит вопрос о том, как решаются вопросы владения и распоряжения средствами производства, которые часто на практике приватизируется бюрократией или топ-менеджментом, а не трудящимися самих производственных коллективов, которые в итоге оказываются вновь отчужденными от организации производственной деятельности. Тут также важны конкретные социальные/культурные практики, без предъявления которых статус общенародной собственности обесценивается и даже превращается в нечто противоположное.
Еще один важный аспект, который бы хотелось подчеркнуть в этом докладе – это вопрос о кооперации. Я не имею сейчас в виду кооперацию, как появление определенного юр.лица, о котором уже упоминалось выше. Социальные практики, о которых мы говорили выше направлены на организацию самоуправления внутри отдельных предприятий. Худо-бедно, но эти практики появились и как-то эволюционируют. Современная гибридность на текущем этапе идущего социогенеза проявляется в том, что расширяя информальные отношения внутри своего предприятия во вне (в отношении заказчиков и подрядчиков) сохраняется чисто капиталистический тип отношения, построенный на отношении найма и производстве товарного типа продукции. Поэтому есть смысл сфокусироваться на кооперации, как типе взаимоотношений между различными предприятими. Грубо говоря, в центре внимания - не как мы организуем кооператив внутри, а как взаимодействуем с другими кооперативами в рамках информального типа взаимодействия.
Тут на помощь приходит опыт изучения взаимодействия различных сообществ в неформальном поле. Мы выделили различные типы такого кооперационного взаимодействия (где предприятия выступают как равноправные партнёры): кроме всем известного фондирования, это «сложение компетенций» в неком общем проекте, в котором заинтересованы обе стороны; «кластерный тип кооперации», описанный О. Григорьевым, когда партнёры «в складчину» приобретают и потом пользуются неким элементом производственной цепочки, потянуть бы который по отдельности они бы не смогли. Другим примером отдельного типа кооперации является «клонирование», например, информации при опен-сорсе (общий банк используемого кода, куда участники кооперации складывают свои разработки, которые клонируются другими участниками), или «клонирование аудитории», которое используют влогеры при общем подкасте, делясь аудиторией друг с другом. Есть и другие типы кооперации такие как «ресурсная цепочка», «мемопродвижение», «общность товарной линейки» (не забудем о гибридности многих сегодняшних информальных предприятий) и т.д.. Время не позволяет остановится подробней на всех этих типах кооперации.
С точки зрения той группы, которую я представляю, именно построение и распространение нового типа производственных отношений между различными производственными единицами - тот фронтир, на котором надо сфокусироваться сейчас, поддерживая процесс идущего социогенеза. Смена общественной формации не произойдет пока новые информальные предприятия не смогут производить сложные технологические изделия (космические аппараты или атомные реакторы), а для этого как раз требуется взаимодействие сотен производственных коллективов. А если мы говорим о новом типе производственных отношений, строящимся на равноправном партнерстве, то взаимодействие это подразумевает сеть различных типов кооперации между этими сотнями предприятий.
Распространение парадигмы партнерства привело к появлению понятия экосистемы, как особого типа организации сначала производственного пространства («Силиконовая Долина в США», как пример инновационной экосистемы), а потом и сбыта («экосистемы» Яндекса и Сбера). Подобные экосистемы, в строительстве которых участвуют крупные корпорации – очередной пример социальных гибридов. Так «яндекс-такси», к примеру, приглашает к партнерству отдельных таксистов (обещая им более низкий уровень отчуждения: свободный график, выбор кому оказывать услугу), то есть находится в тренде распространения нового типа отношений, но как только получает монополию на рынке, начинает тут же зажимать всех этих таксистов, агрессивно сужая их уровень свободы и препятствуя оформлению профсоюза со стороны последних, что явно находится уже в логике старого типа отношений, противоречащему отношению партнерства.
Лидеры сегодняшних экосистем – это экосистемы «сверху», созданные подобными корпорациями. Вряд ли они откажутся от привилегий монопольного положения, к которому будут стремиться, от стремления ограничить трудящихся в погоне за большей прибылью, так как стремление к наращиванию капитала и прибыли, характерная для капиталистического способа производства, и есть тот основной мотив, который ими движет. Но одновременно постепенно будут вызревать и новые экосистемы «снизу», о которых мы говорили ниже. «Вангуем», что экосистемы, как оболочки/форматы новых отношений, станут в ближайшем будущем (15-20 лет) одновременно ареной борьбы разных социальных групп за их устройство.
Вот те фокусы внимания в построении нового типа отношений в рамках идущего сейчас социогенеза, на которые хотелось бы обратить ваше внимание при оценке сегодняшней ситуации. Спасибо за внимание!