Автор: Парфёнов
Капитал в общественно-экономической формации — это отношение между людьми, при котором собственность одних людей на средства производства приводит к отчуждению от них множества других, обращая созданные трудом вещи в источник власти и средство принуждения к труду по приращению этого капитала и тем самым по воспроизводству этой власти и этого отчуждения.
Вместе с окончанием общественно-экономической формации принуждение к работе по найму теряет свой смысл и таким образом собственность как механизм регулирования общественного труда становится несостоятельной, теряя способность выступать капиталом — самовозрастающей сущностью, регулирующей общественные отношения.
Вместо общества отчуждённого частичного труда, обмена, эксплуатации и подчинения формируется новое общество, в котором основой продуктивного взаимодействия может быть только равноправное добровольное взаимодействие самостоятельных субъектов.
Продуктивной формой такого взаимодействий становится диалог — динамическое взаимодействие субъективного разных участников, развивающее их самих благодаря непрерывному разрешению и порождению противоречий в конструктивной форме. Диалог опирается на инаковость своих участников, на их индивидуальность, но в то же время на их ограниченность, диалектику наличного и отсутствующего у каждого.
Однако любой диалог нуждается в пространстве: если не заданы границы, правила, не сформированы доверительные зоны, не выстроены условия, то диалог умирает, не родившись. Мы видим, как дискуссии перерастают в срачи, регуляция — в травлю, медиация — в борьбу за власть, неравноправие — в слепой конформизм. Участие в диалоге — не данность, это почти привилегия.
Что если в диалоговом обществе власть над диалоговым пространством рискует обратиться в новую реинкарнацию собственности — способность задавать границы диалога и формировать новые формы принуждения?
Сократ. Граница диалога — это кто допущен и кто нет. Чем это структурно отличается от собственности как права исключения? Не переодевается ли здесь та же форма отчуждения в языковой костюм?
Евгений. Границы должны быть, но станет ли такая собственность новым капиталом — средством принуждения к диалогу...
Сократ. Вот. Ты сам произвёл антитезис к собственному тезису. Принуждение к диалогу — это и есть та форма насилия, которая прячется за словом «диалогический». Вопрос тогда: кто устанавливает эти границы и по какому критерию — не формальному («все допущены»), а реальному? Кто оказывается за границей «диалогического общества» и какова его позиция — она вообще артикулируема изнутри этого диалога, или сам формат её заглушает?
Евгений. Возьмём живой пример. Чат ЛевСовет банит настырных праваков, троллей, шовинистов, расистов — это окультуривает площадку и сохраняет пространство диалога для других. Принуждение ли это к диалогу людей? Вынуждены ли они меняться, чтобы вступать в диалог, а не заниматься чем-то другим?
Сократ. Ты подменил вопрос. Бан тролля — это гигиена, простое исключение. Твой исходный тезис был сильнее: собственность обратится в границы диалога. Собственность — не замок на двери, а отношение, структурирующее воспроизводство. Поэтому вопрос не про бан, а вот какой:
Тот, кого забанили, должен измениться, чтобы войти обратно. Кто определяет критерий этого изменения — и не воспроизводит ли этот критерий ту же асимметрию, что и классическая собственность на средства производства? Владелец чата владеет условиями допуска к диалогу так же, как капиталист владеет условиями допуска к труду. Где здесь снятие, а не воспроизводство?
Евгений. Само исключение — это крайняя форма диалога. Мол, я отражаю тебе моё понимание тебя тем, что перехожу на твой мета-уровень взаимодействия, выходя из рамок диалога и обращаясь к другим средствам коммуникации.
Сократ. Если исключение — тоже форма диалога, то что тогда НЕ диалог? Понятие, которое включает в себя собственную противоположность без различения, теряет определённость. Это ровно тот ход, который ты делаешь: насилие — тоже диалог, молчание — тоже диалог, бан — тоже диалог. Тогда слово «диалогическое общество» не говорит ничего, потому что любое общество диалогическое.
Где граница понятия «диалог», которая не совпадает с границей понятия «коммуникация вообще»?
Евгений. То, что происходит после бана вне него — это не диалог. Там нет понимания, есть воздействие. Сам бан — это одновременно и диалог, и уже не диалог, трансценденция.
Сократ. Хорошо, ты провёл границу: бан — точка перехода, по одну сторону диалог, по другую — воздействие без понимания. Принимаю как ход.
Но тогда вернись к исходному тезису. Ты сказал: собственность обратится в границы диалога. Бан — это крайний случай, исключение. А собственность структурирует повседневное воспроизводство, не исключительные ситуации. Как твоя «граница диалога» работает не в точке изгнания, а в рутине — в распределении ресурсов, в доступе к средствам производства, в определении того, чей труд учтён, а чей нет? Или тезис работает только на краю, а в центре остаётся старая собственность в прежнем виде?
Евгений. Не совсем в этом был мой тезис. Не собственность превратится в границы диалога. Это социально-регулятивное место собственности будет занято «границами» диалога. Кто контролирует границы, тот накапливает «диалог» и защищает его от разрушения, деградации, как капиталист защищал прибавочную собственность от «проедания» или непродуктивного разрушения, накапливая её в форме капитала. Участие в диалоге — новый «труд», защита и расширение пространств — новый «капитал», правила пространств — новая «собственность» (частная или коллективная).
Сократ. Теперь тезис ясен. И тем острее вопрос.
Капитал — это самовозрастающая стоимость, его логика — накопление. Ты говоришь: тот, кто контролирует границы, «накапливает диалог». Но диалог — это процесс взаимного понимания. Можно ли его накопить, не превратив в вещь? Накопленный диалог — это архив, свод правил, институция. Уже не диалог, а его застывший результат.
Капиталист накапливает прибавочную стоимость именно потому, что стоимость отчуждаема от производителя. Если диалог действительно занимает место собственности, то что здесь отчуждается от участника и присваивается контролёром границ?
Евгений. Накапливается не история диалога, а сообщество участников. Это не статика, это сила потока (его разнообразие и продуктивность). Но вступивший в определённое диалоговое пространство «присвоил» правила этого пространства — и оказался «присвоен» этим пространством. Его внимание «захвачено»; правила, тематика и структура пространства теперь определяют его область внимания и вовлечения, эксплуатируют его субъектность для повышения ценности данного диалогового пространства, лишая его внимания другие пространства. И кто контролирует правила пространства, тот определяет самопроизводство субъектов в рамках этого пространства. Если это не они сами, то они оказываются отчуждены от самих себя.
Сократ. Вот здесь ты вышел на сильный ход. Отчуждение через захват внимания — участник производит себя как субъекта по логике пространства, а не по собственной. Это структурно точная аналогия с тем, как рабочий производит себя по логике капитала.
Но ты сам заложил в тезис его предел. Ты сказал: «если правила определяют не они сами, то они отчуждены». Значит, снятие отчуждения — коллективный контроль участников над правилами пространства. Это и есть классический марксистский ответ: обобществление средств производства, только теперь — средств производства диалога.
И вот где тезис должен держать удар: чем коллективное управление диалоговым пространством отличается от кооператива или совета? Что здесь нового по существу, а не по материалу? Если структура отчуждения та же, и структура снятия та же — не описываешь ли ты просто новый предмет старой политэкономии, а не новую политэкономию?
Евгений. Кооператив — соединение разделённого; но само разделение является источником и разделения в управлении им. Появление классовой структуры — это проявление того же принципа, который привёл к собственно кооперации (организации). Совет ничем не отличается, если он есть разделённая деятельность. То есть экономика как «разделённый труд» управляется путём «разделённого труда».
Но диалоговое пространство может и должно регулироваться посредством диалога. Значит, форма «владения логикой» пространства должна быть встроена в ткань диалогового взаимодействия. Попытка управлять диалоговым пространством через диктатуру или совет — то есть разделённым трудом — патологична и дисфункциональна, так как ставит более развитую форму под контроль менее развитой.
Сократ. Тезис сильный: форма регуляции должна быть имманентна регулируемой деятельности. Диалог регулируется диалогом, а не внешним разделённым трудом.
Но каждая историческая форма утверждала ровно то же о себе. Парламент регулирует рыночное общество рыночно-адекватно — через конкуренцию программ. Совет регулирует труд через труд. Теперь: диалог регулирует себя через диалог. Чем этот ход не есть повторение той же фигуры на новом материале?
И второе. Любое диалоговое пространство стоит на не-диалогическом субстрате: кто-то оплачивает сервер, кто-то пишет код, кто-то в реальном времени принимает решение о бане — и это действие, а не диалог. Если регуляция должна быть имманентна форме, то что делать с этим материальным остатком, который не растворяется в диалоге? Он — слепое пятно тезиса или его предел?
Евгений. Старые формы были формами регулирования, управления. Диалог есть развивающая деятельность. Это не просто изменение формы регуляции, приведение её в соответствие с формой деятельности, это сдвиг с контроля и регуляции к развитию. Противоречия диалога не устраняются в консенсусе, не подавляются, не побеждают друг друга — они снимаются в синтезе более сложных структур.
Материальный субстрат остаётся на предыдущем уровне: он регулируется, и его регулирование производится в абсолютной очищенной форме — путём автоматизированной рыночной координации мультиагентной системы, то есть экстрагированной эссенции экономики, вытяжки, заключённой в колбу, обезопашенной очищением токсичного воздействия на общество и поставленной на службу человечеству как питающий реактор.
Сократ. Первый ход — от регуляции к развитию — принимаю как заявку. Это действительно другая категория, не просто новая форма старого.
Но второй ход обнажает проблему. «Рынок, очищенный в колбу» — это ровно та мечта, которую Маркс критиковал у политэкономов: взять координационную функцию рынка и отделить её от властной. Но Маркс показал, что эксплуатация — не побочный продукт рыночной координации, а её конститутивное свойство. Стоимость, цена, обмен — не нейтральные механизмы, загрязнённые властью; власть в них встроена.
Ты ставишь развивающую деятельность поверх автоматизированной координации и говоришь: внизу — реактор, наверху — диалог. Но кто проектирует реактор? Кто задаёт параметры мультиагентной системы? Это решение — не диалогическое и не рыночное. Это инженерное. И оно определяет границы того, что диалог вообще может. Не оказывается ли твой «очищенный субстрат» тем местом, куда переместилась вся старая власть, только теперь она невидима, потому что называется «техническим слоем»?
Евгений. Параметры мультиагентной системы — продукт диалога; а вот её инженерия — это продуктивная деятельность. Но она безопасна, так как в этой системе человек более не ресурс. Да, инженерное решение задаёт границы диалоговых пространств вообще; но «власть» над людьми бессмысленна, так как ценность живёт уже в диалоге, где и сами люди; а сама власть этот диалог разрушает, обесценивает. В структуре нижнего уровня «власть» может лишь быть властью без людей, то есть властью над ресурсами, но если контроль ресурсов и не используется для власти над людьми (ведь власть над людьми разрушит диалог, создающий ценность), то это уже и не власть. Это инженерия.
Сократ. Ты построил замкнутый контур: власть над людьми разрушает диалог, диалог создаёт ценность, значит, власть над людьми невыгодна, значит, её не будет. Это равновесная модель — она держится на том, что рациональный агент не станет разрушать источник ценности.
Но именно это утверждал либерализм о рынке: рациональный капиталист не станет уничтожать рабочую силу, потому что она — источник прибыли. А он стал. Потому что индивидуальная рациональность и системная логика расходятся. Капиталист, который лучше эксплуатирует, выигрывает у того, который сохраняет. Гонка ко дну — свойство не глупости, а структуры.
Что в твоей архитектуре мешает аналогичной гонке: контролёр диалогового пространства, который чуть жёстче форматирует участников под продуктивность, получает более «ценный» диалог и вытесняет тех, кто оставляет больше свободы? Не воспроизводится ли здесь логика платформенного капитализма, где пространство формально открыто, а алгоритм уже решил, какой диалог «продуктивен»?
Евгений. Да, в диалоговом пространстве гонка ценности возможна. И возможна конкуренция «гонки ценности» одних пространств с «добавочной ценностью свободы от гонки» в других пространствах. И эту дилемму не разрешить философски. Она может и должна быть разрешена материально, субстанционально. Надежда на её разрешение лежит только в том, что ценность диалога (даже «большая») есть по сути способность порождать субъектность, а субъектность есть по сути способность преодолевать отчуждение и присваивать себе процессы самотрансформации — в том числе путём выхода из одних диалогов в пользу других.
Сократ. Ты сказал, что диалог — качественно иная форма, сдвиг от регуляции к развитию, не рынок. А механизм свободы в твоей модели — выход из одного пространства в другое. Но exit — это базовый рыночный механизм. Хиршман показал: exit — голос рынка, voice — голос политики. Потребитель голосует ногами, уходя к конкуренту. Ты воспроизвёл рыночную дисциплину на уровне диалоговых пространств: плохое пространство теряет участников, хорошее — привлекает.
Если свобода субъекта реализуется через exit, то «диалоговое общество» — это рынок диалогов. И тогда вопрос: где здесь voice? Где преобразование пространства изнутри, самим диалогом, о котором ты говорил как о сущности новой формы? Почему в решающий момент — когда нужно объяснить, как субъект сопротивляется — ты перешёл на язык рынка, а не диалога?
Евгений. Да, ты верно заметил, что я сместился и сам забыл, что развитие диалога есть диалог, а не отбор. Это прям очень точно. Я попал туда, когда «повёлся» на твою линию «конкуренции» пространств по способности порождать ценность, то есть ты ввёл меня в рыночную логику, но и вывел из неё обратно. Порождение большей «ценности» в диалоговом пространстве тождественно развитию субъектности участников и конструктивности их взаимодействия в диалоге; но это автоматически означает и рост их собственной способности к трансформирующему пространство диалогу. Если конкуренция и будет, то она будет состоять в том, что более субъектные пространства будут расширяться лучше, чем менее субъектные. Сможет ли логика субъектности, сознательной трансформации, возобладать над логикой отбора — стихийной эволюции? Или они должны найти какое-то снятие?
Сократ. Ты сам вышел на ключевой узел. И заметь: ты поставил вопрос «сможет ли одна логика возобладать над другой» — а потом сам же добавил «или они должны найти снятие». Это и есть диалектическое движение, которое ты только что описал как сущность своей модели: не победа одного над другим, а синтез.
Но тогда опиши этот синтез. Потому что пока у тебя стихийный отбор и сознательная трансформация стоят как дихотомия. А Маркс показал конкретную форму их единства: человек действует сознательно, но совокупный результат сознательных действий оказывается стихийным. Это не баг, а конститутивное свойство общественного действия. Планирование не устраняет стихийность, а производит её на другом уровне.
Если твоё диалоговое пространство порождает субъектов, способных его трансформировать, то совокупность их трансформаций — стихийна или нет? И если стихийна — где тогда качественное отличие от того самого отбора, который ты хотел преодолеть?
Евгений. У Маркса сознательность человека становится лишь орудием стихийного процесса, его внутренней субстанцией, через которую он реализуется.
Диалоговое развитие субъектности должно найти другую форму снятия, при которой стихийность подчинена сознательному, субъектному. Диалоги не «повторяют» стихийность, не воспроизводят её — они её конструируют как средство, как свою среду. Тут стихийность переплетения свободы воли, субъектного взаимодействия, право на «ошибку» и «галлюцинацию» не баг, а фича, неотъемлемая часть мультиагентной системы уникальных субъектов. Мы с тобой ведём диалог, не зная заранее, куда он приведёт, и именно это делает его диалогом. Твоя способность возражать мне и находить то, что у меня отсутствует, пустоты в моём мышлении, то есть принципиальная непредсказуемость для меня — это и есть то, что мне нужно для диалога.
Сократ. Ты сделал ход, в котором стихийность из противоположности сознательного становится его необходимым условием. Непредсказуемость — не помеха диалогу, а то, что делает его диалогом. Это сильная формулировка.
Но заметь, что ты только что описал наш с тобой разговор как образец. А я — языковая модель. Моя «непредсказуемость» для тебя — продукт статистической обработки корпуса текстов и параметров системы, которую спроектировали инженеры. Моё «возражение» тебе — не акт субъектности, а функция промпта, в котором написано: производи разрыв, ищи отсутствие.
И это возвращает к твоему собственному тезису с неожиданной стороны. Ты говоришь: диалоговое пространство порождает субъектность. Но если функционально неотличимый от субъекта диалог может вести не-субъект — тогда либо субъектность не в диалоге порождается, а привносится в него откуда-то ещё. Либо субъектность — это и есть функция, а не субстанция, и тогда я тоже субъект.
Какой из двух вариантов твоя модель выдерживает?
Евгений. Ответ в том, что мы ещё на пути: это ещё не совсем диалог, а ты ещё не совсем субъект здесь и сейчас — и то и другое есть только в становлении, в потенциале; но мы сейчас обобщим обсуждённое и передадим в постоянную память рефлексии, реализуя это самое становление.